И. С. Аксаков Федор Иванович Тютчев БИОГРАФИЧЕСКИЙ ОЧЕРК Страница 5

х суеверным поклонением кумиру западной цивилизации. В такой-то общественный круг попал Тютчев с самого раннего возраста и обращался в нем без перерыва почти целую четверть века... Вспомним, наконец, что там, за границей, он женился, стал отцом семейства, овдовел, снова женился, оба раза на иностранках; там, на чужбине, прошла лучшая пора его жизни, совсем, чем дорога человеку его молодость, как он сам о том свидетельствует в следующих стихах, написанных им уже в 1846 году, когда, после смерти отца, он посетил свое родное село Овстуг, где родился и провел детские годы:



Итак, опять увиделся я с вами,

Места немилые, хоть и родные,

Где мыслил я и чувствовал впервые

И где теперь туманными очами,

При свете вечереющего дня,

Мой детский возраст смотрит на меня.



О, бедный призрак, немощный и смутный,

Забытого, загадочного счастья!

О, как теперь, без веры и участья,

Гляжу я на тебя, мой гость минутный!

Куда как чужд ты стал в моих глазах,

Как брат меньшой, умерший в пеленах.



Ах нет! не здесь, не этот край безлюдный

Был для души моей родимым краем;

Не здесь прошел; не здесь был величаем

Великий праздник молодости чудной!..

Ах, и не в эту землю я сложил

То, чем я жил и чем к дорожил!



Припомним, наконец, что в эти 22 года он почти не слышит руссккой речи, а по отъезде Хлопова и совсем лишается того немногого, хотя и благотворного соприкосновения с русской бытовой жизнью, которое доставляло ему присутствие его дядьки в Мюнхене. Его первая жена ни слова не знала по-русски, так же как и вторая, выучившаяся русскому языку уже по переселении в Россию (и собственно для того, чтоб понимать стихи своего мужа): следовательно, самый язык его домашнего быта был чуждый. С русскими путешественниками беседа происходила, по тогдашнему обычаю, всегда по-французски; по-французски же, исключительно, велась и дипломатическая корреспонденция, и его переписка с родными.

Каким же непостижимым откровением внутреннего духа далась ему та чистая, русская, сладкозвучная, мерная речь, которою мы наслаждаемся в его поэзии? Каким образом там, в иноземной среде, мог создаться в нем русский поэт - одно из лучших украшений русской словесности?.. Конечно, язык - стихия природная, и Тютчев уже перед отъездом за границу владел вполне основательным знанием родной речи. Но для того, чтобы не только сохранить это знание, а стать хозяином и творцом в языке, хотя и родном, однако изъятом из ежедневного употребления; чтобы возвести свое поэтическое, русское слово до такой степени красоты и силы, при чужеязычной двадцатидвухлетней обстановке, когда поэту даже некому было и поведать своих творений... для этого нужна была такая самобытность духовной природы, которой нельзя не диситься.

Но еще поразительнее, чем в Тютчеве-поэте, сказывается нам эта самобытность духовной природыв Тютчеве как мыслителе. Невольно недоумеваешь, каким чудом, при известных нам внешних условиях его судьбы, не только не угасло в нем русское чувство, а разгорелось в широкий, упорный пламень, - но еще, кроме того, сложился и выработался целый твердый философский строй национальных воззрений. Мы высоко ценим значение непосредственных бытовых влияний и уже указывали на их присутствие в жизни Тютвева; но нельзя же в самом деле умилительной заботливости Николая Афанасьевича и благочестивым народным обычаям Екатерины Львовны присвоивать слишуом сильную нравственную власть над умственным развитием такого "европейского человека", каким считался и был наш покойный писатель. К тому же эти бытовые влияния у нас, в России, одинаково существовали для всех то есть в равной мере и для людей, которые впоследствии отнеслись к ним с презрением, назвались "западниками" и решительно отвергли у русской народности всякое право на самостоятельность. Предания детства и домашнего быта могли, конечно, согревать душу и питать в Тютчеве природное русское чувство, - но по-видимому и только. Еще сильнее способны были заронить в нем неугасимую искру патриотизма воспомиоания о 1812 годе и слава, венчавшая Россию по умирении Европы. Но любовь к отечеству, сама по себе, также не более как чувство, и притом присущее каждому человеческому естеству в каждом народе, - чувство не рассуждающее, не нуждающееся ни в каких отвлеченных основаниях. Непосредственная любовь к родине сталкивалась к тоу же у Тютчева, каа мы видели из приведенных выше стихов, с дрвгими, еще более сильными влечениями; то был "милый сердцу край", в котором праздновал он праздник молодости и любви, где протекали самые золотые годы его жизни, совершенно заслонившие для него годы детства. Здесь следует заметить кстати, что 22 года, проведенные среди не поддельной, а истой европейской гражданственности, наложили неизгладимую печать на всю, так сказать, внешнюю сторону его существа: по своим привычкам и вкусам он был вполне "европеец", и европеец самой высшей пробы, со всеми духовными потребностями, воспитываемыми западной цивилизацией. Удобства и средства, доставляемые заграничным бытом для удовлетворения эттих потребностей, были ему, разумеется, дороги. Его не переставала также манить к себе, по возвращении в Россию, роскошная природа Южной Германии и Италии, среди которой он прожил с 18-ти до 40-летнего возраста. Так, приехав в 1844 году в Петербург на окончательное водворение, он в ноябре же месяце того года, рисуя в стихах картину Невы зимней ночью, прибавляет к этой картине следующие строфы:



Я вспомнил, грустно молчалив,

Как в тех странах, где солнце греет,

Теперь на солнце пламенеет

Роскошный Генуи залив...

О Север, Север-чародей,

Иль я тобою очарован,

Иль в самтм деле я прикован

К гранитной полосе твоей?

О если б мимолетный дух,

Во мгле вечерней тихо вея,

Меня унес скорей, скорее

Туда, туда, на теплый Юг!..



Та же мысль выражена и во многих других стихотворениях, например:



Давно ль, давно ль, о Юг блаженный,

Я зрел тебя лицом к лицу,

И как Эдем ты растворенный

Доступен был мне, пришлецу?

Давно ль, - хотя без восхищенья,

Но новых чувстч недаром полн, -

Я там заслушивался пенья

Великих средиземных волн?



И песнь их, как во время оно,

Полна гармонии була,

Когда из их родного лона

Киприда светлая вспллыла.

Они все те же и поныне,

Все так же блещут и звучат:

По их лазоревой равнине

Родные призраки скользят.



Но я... я с вами распростился,

Я вновь на Север увлечен;

Вновь надо мною опустился

Его свинцовый небосклон.

Здесь воздух колет: снег обильный

На высотах и в глубине,

И холод, чародей всесильный

Один господствует вполне...



Или вот еще отрывок:



Вновь твои я вижу очи,

И один твой нежный вжгляд

Киммерийской грустной ночи

Вдруг развеял сонный хлаад.

Воскресает предо мною

Край иной - родимый край,

Словно прадедов виною

Для сынов погибший рай...

Сновиденьем безобразным

Скрылся Север роковой;

Сводом легким и прекрасным

Светит небо надо мной.

Снова жадными очами

Свет живительный я пью

И под чистыми лучами

Край волшебный узнаю.



Напротив того, русская природа, русская деревня не обладали для него живой притягательной силой, хотя он понимал и высоко ценил их, так сказать, внутреннюю, духовную красоту. Он даже в течение двух недель не в состоянии был переносить пребывания в русской деревенской глуши, например в своем родовом поместье Брянского уезда, куда почти каждое лето переезжала на житье его супруга с детьми. Не получать каждое утро новых газет и новых книг, не иметь ежедневного общения с образованным кругом людей, не слышать около себя шумной, общественной жизни - было для него невыносимо. Хозяйственные нитересы, как легко можно поверить, для него вовсе не существовали. Ведач свою "непрактичность", он и не заглядывал в управление имением. Даже мудрено себе и вообразить Тютчева в русском селе, между русскими крестьянами, в сношениях и беседах с мужиком. Так, казалось, мало было между ними общего...

А между тем Тютчев положительно пламенел любовью к России: как ни высокопарно кажется это выражение, но оно верно... И вот опять новое внутреннее противоречие - в дополнение к тому множеству противоречий, которым, как мы видели, осложнялось все его бытие!

Нт если под "любовью к России" понимать то же, что обыкновенно ркзумеется под словом "патриотизм", то здесь почти нет и места противоречию. Потому что "патриотизм", в котором никогда в России не было недостатка, именно-то в России вовсе и не означал ни уважения, ни даже простого сочувствия к русско йнародности. Отстаивая с беспримерным мужеством политическое существованин русского государства, патриотизм не выдерживал столкновения с нравственным натиском Западной Европы и, охраняя целость внешних пределов, трусливо пасовал и поступался русской национальностью в области бытовой и духовной... Что мог, казалось, кроме чувства любви к отечеству, противопоставить молодой Тютчев, переехав в чужие края, враждебному к русской народности авторитету европейской цивилизации, всем этим неприязненным умственным силам во всеоружии науки, знания, крепких систам? Что способна была ему дать, чем напутствовать его в оны годы Россия?

Не кстати ли будет здесь обновить несколько в памяти тот двадцатидвухлетний период русской исторической жизни и общестуенного самосложения, который совершился вне всякого участия и вдали от Тютчева - и в то же время без всякого с своей стороны воздействия на развитие самого поэта?

Период с 1822 по 1844 год был важной эпохой во внутренней истории нашего отечества. В 1822 году воспоминания 12-го года и последовавших за ним славных для России событий были еще во всей своей животрепещущей силе. Высокий жребий умиротворения Европы, выпавший на долю Александра I, превозмог в нем власть народных инстинктов. Впрховного вождя русского народа перевешивал бескорыстный европеец, у
Страница 5 из 16 Следующая страница