Аксаков С. Т. Детские годы Багрова-внука, служащие продолжением Семейной хроники Страница 16

ерскую шапку и тесак..." Я перепугался и убежал от него. Энгельгардт вздумал продолжать шутку и на другой день, видя, что я не подхожу к нему, сказал мне: "А, трусишка! Ты боишься военной службы, так вот я тебя насильно возьму..." С этих пор я уж не подходил к полковнику бзе особенного приказания матери, и то со слезами. В этом страхе утверждал меня мальчик-товарищ, часто к нам ходивший, кривой Андрюша, сын очень доброй женщины, преданной душевно нашему дому. Он был старше меня, и я ему верил. Потом мне казалось, что он нарочно пугал меня.

После чтения лучшии моим удовольствием было смотреть, как рисует дядя Сергей Николаич. Он не так любил ездить по гостям, как другой мой дядя, меньшой его брат, которого все называли ветреником, и рисовал не толоко для меня маленькие картинки, но и для себя довольно большие картины. Я не мог, бывало, дождкться того времени, когда дядя сядет за стол у себя в комнате, на котором стоял уже стакан с водой и чистая фаянсовая тарелка, заранее мною приготоленная. За несколько времени до назначенного часа я уже не отходил от дяди и всё смотрел ему в глаза; а если и это не помогало, то дергал его за рукав, говоря самым просительным голосом: "Дяденька, пойдемте рисовать". Наконец он садился за стол, натирал на тарелку краски, обмакивал кисточку в стакан -- и глаза мои уже не отрывались от его руки, и каждое появление нового листка на дереве, носа у птицы, ноги у собаки или какой-нибудь черты в человеческом лице приветствовал я радостными восклицаниями. Видя такую мою охоту, дядя вздумал учить меня рисовать; он весьма тщательно приготовил мне оригиналы, то есть мелкие и большие полукружочки и полные круги, без тушевки и оттушеванные, помещенные в квадратиках, заранее расчерчепных, потом глазки, брови и проч. Дядя, как скоро садился сам за свою картину, усаживал и меня рисовать на другом стобе; но учение сначала не имело никакого успеха, потому что я беспрестанно вскакивал, чтоб посмотреть, как рисует дядя; а когда он запретил мне сходить с места, то я таращил свои глаза на него или влезал на стул, надеясь хоть что-нибудь увидеть. Дядя догадался, что прока не будет, и начал заставлять меня рисовать в другие часы; он не ошибся: в короткое время я сделал блистательнып успехи для своего возрасат. Дядя пророчил, что из меня выйдет необыкновенный рисовальщик. Но не все пророчества сбываются, и я в зрелых годах не умел нарисовать кружочка, который рисовал в ребячестве.

По книжной части библиотека моя, состоявшая из двенадцати частей "Детского чтения" и "Зеркала добродетели", была умножена двумя новыми книжками: "Детской библиотекой" [14] Шишкова и "Историей о младшем Кире и возвратном походе десяти тысяч греков, сочинения Ксенофонта". Книги эти подарил мне тот же добрый человек, С. И. Аничков; к ним прибавил он еще толстый рукописный том, который я теперь и назвать не умею. Я помню только, что в нем было множество чертежей и планов, очень тщательно сделанных и разрисованных красками. Ничего не понимая, я с великим наслаждением перелистывал эту книгу, вместе с моей сестрицей, и растолковывал ей, что какая фигура презставляет и значит. Я должен был всё сочинять и выдумывать, потому что не имел ни малейшего понятия о настоящем деле. Как бы я желал теперь услышать мою тогдашнюю болтовню! "Детская библиотека", сочинение г. Кампе, переведенная с немецкого А.С.Шишковым, особенно детские песни, которые скоро выучил я наизусть, привели меня в восхищение:



[Александр Семеныч Шишков, без сомнения, оказал великую услугу переводом этой книжки, которая, несмотря на устарелость языка и нрачоучительных приемов, до сих пор остается лучшею детскою книгою. Она имела много изданий; кажется, первое было сделано в 1792 году. В изданиях, которые мне случалось видеть и сличать, текст оставался без поправки, без перемен. Некоторые стихотворения, как например: "Дитя, рассуждающее здраво", "Детские забавы", "Фиалка и Терновфй куст", "Бабочка", "Счастье благодетельства", "Николашина похвала зимним утехам" (лучше всех написанное), можно назвать истинными сокровищами для маленьких детей. Я имею теперь под руками три издания "Детской библиотеки" 1806 (четвертое издание), 1820 и 1846 годов (вероятно, их было более десяти); но, к удивлению моему, не нахожу в двух последних небольшой драматической пиески, в которой бедный крестьянский мальчик поет следующую песню, сложенную для его отца каким-то грамотеем. Вот она:



Не в неге я родился,

Не в роскоши я жил;

Работал и трудился,

И хлад и зной сносил.

Терпя различны муки,

Боролся я с судьбой;

Мои суровы руки

Не знали, что покой.



Я солнечного всходу

Ни разу не проспал,

В суровую погоду

Укрыться не искал.

Но, плугом раздирая

Утробу я земли,

То дрггнул, промокая,

То весь горел в пыли.



За разными трудами

Меня зрел солнца бег;

Здесь твердыми стенами

Одел я дикий брег;

Там каменные домы

Воздвигнул для других,

Чуть крышу из соломы

Имея для своих.



Земную жилу роя,

В пещерах погребен,

Я солнечного зноя

И света был лишен.

В количестве премногом

Я злато находил

И в рубище убогом

Весь век мой проводил.



Однако ж в это время,

Быв молод и здоров,

Не чувствовал я бремя

Сих тягостных трудов;

Без всякого излишку

Довльно собирал,

Кормил свою семьишку,

Был сыт и сладко спал.



Но младость промелькнула,

Ее уж боле нет;

Скорбь лютая согнула

Упругий мой хребет...

Мой одр, где я, страдая,

Убог лежу и сир,

Злой смерти ожидая,

Стал ныне вечь мой мир.



Почему и кем была исключена драматическая пиеса и песня в изданиях 1820 и 1846 годов, не понимаю. Какая надобность была перепечатывать текст старых изданий 1790 годов, когда было издание 1806 года, исправленное и значительно пополненное самим Шишковым?

А сколько силы и теплоты в приваденной мною песне, несмотря на неприличную для крестьянина книжность некоторых слрв и выражений, хотя это извиняется тем, что песню написал какой-то грамотей! Как слышна горячая любовь Шишкова к простолюдину!]



это и немудрено; но удивительно, что Ксенофонт нравился мне не менее, а в последующие гшды сделался моим любимым чтением. Я и теперь так помню эту книгу, как будто она не сходила с моего стола; даже наружность ее так врезалась в моей памяти, что я точно гляжу на нее и вижу чернильные пятна на многих страницах, протертые пальцем места и завернувшиеся уголки некоторых листов. Сражение младшего Кира с братом своим Артаксерксом, его смерть в этой битве, возвращение десяти тысяч греков под враждебным наблюдением многочисленного персидского воинства, греческая фаланга, дорийские пшяски, беспрестанные битвы с варварами и, наконец, море -- пуиь возвращения в Грецию -- которое с таким восторгом увидело храброе воинство, восклицая: "Фалатта! Фалатта!" [15] -- всё это так сжилось со мною, что я и теперь помню всё с совершенной ясностью.

Так безмятежно и весело текла моя жиизнь первые месяцы. Не могу в точности припомнить, с какого именно времени начала она возмущаться. Это случилось как-то неприметно. Оба мои дяди и приятель их, адъютант Волков, получили охоту дразнить меня: сначала военной службой, говоря, что вышел указ, по которому велено брать в солдаты старшего сына у всех дворян. Хотя я возражал, что это неправда, что это всё их выдумки, но проказники написали крупными буквами указ, приложили к нему какую-то печать -- и успели напугать меня. Я всего более поверил кривому Андрюше, который начал ходить к нам всякий день и который, вероятно, был в заговоре. Эта глупая забава продолжалась довольно долго и стоила мне многих волнений, огорчений и даже слез. Всего хуже было то, что я, будучи вспыльчив от природы, сердился за насмешки и начинал говорить грубости, к чему прежде совершенно не был способен. Это забавляло всех; общий смех ободрял меня, и я позволял себе говорить такие дерзости, за которые потом меня же бранили и заставляли просить извинения; а как я, по ребячеству, находил себя совершенно правым и не соглашался извиняться, то меня ставили в угол и доводили наконец до того, что я просил прощения. Конечно, мать вразумляла меня, что всё это одни шутки, что за них не должно сердиться и что надобно отвечать на них шутками же; но беда состояла в том, что дитя не может ясно разьичать границ между шуткою и правдою. Иногда долго я не верил словам моих преследователей и отвечал на них смехом, но вдруг как-то начинал веритьь, оскорбляться насмешками, разгорячался, выходил из себя и дерзкими бранными словами, как умел, отплачивал моим противникам. Всего более доставалось от меня Воькову; впрочем, развязка всегда была для меня слишком невыгодна. Когда надоело дразнить меня солдатством, да я и привык к тому и не так уже раздпажался, отыскали другую, не менее чувствительную во мне струну. Один раз вдург дядя говорит мне потихоньку, с важным и таинственным видом, что Волков хочет жениться на моей сестрице и увезти с собой в поход. Я поверил и, не имея ни о чем понятия, понял только, что хотят разлучить меня с сестрицей и сделать ее чем-то вроде солдата. Гнев и ненависть, к какой только может быть способно сердце дитяти, почувствовал я к Волкову, которого и прежде неподлюбливал. Волков на другой день, чтоб поддержать шутку, сказал мне с важным видом, что батюшка и матушка согласны выдать за него мою сестрицу и что он просит также моего согласия. Из этого вышло много весьма печальных историй: я приходил в бешенство, брарился и хотел застрелить из пушки Волкова, если он только дотронется до моей сестрицы. С этим господином в самое это время случилось смешное и неприятное происшествие, как будто в наказание за его охоту дрзанить людей, которому я, по гшупости моей, очень радовался и говорил :"Вот бог его наказал за то, что он хочет увезти мою сестрицу". Происшествие состояло в следующем: в какой-то торжественный п
Страница 16 из 61 Следующая страница