Аксаков С. Т. Детские годы Багрова-внука, служащие продолжением Семейной хроники Страница 48

бекасов, всяких куликов и куличков, болотных курочек и коростелей. Один раз и отец ходил с ним на охоту; они принесли полные ягдташи дичи. Петр Иваныч всё подсмеивался над моим отцом, говоря, что "Алексей Степаныч большой эконом на порох и дробь, что он любит птичку покрупнее да поближе, что бекасы ему не по вкусу, а вот уточки или болотные кулички -- так это его дело: тут мясца побольше". Отец мой отшучивался, признаваясь, что он точно мелкую птицу не мастер стрелять -- не ппивык и что Петр Иваныч, конечно, убил пары четыре бекасов, но зато много посеял в болтоах дроби, которая на будущий год уродится... Петр Иваныч громко смеялся своим особенным звучным смехом, про который мать гоыорила, что Петр Иваныч и смеется умно. Он уделял иногда несколько времени на разговоры со мной. Обыкновенно это бывало после охоты, когда он, переодевшись в сухое платье и белье, садился на диван в гостиной и закуривал свою большую пенковую трубку. "Ну, Сережа, -- так начинал он свой разговор, -- как поживают старикашки Сумароков, Херасков и особенно Ломоносов? Что поделывает Карамзин с братией новых стихотворцев?" Это значило, чтоб я начинал читать наизусть заученные мною стихи этих писателей. Петр Иваныч над всеми подсмеивался, даже над Ломоносовым, которого, впрочем, очень уважал. Горячо хвалил Державина [34] и в то же время подшучивал над ним; одного только Дмитриева [35] хвалил, хотя не горячо, но безусловно; к сожалению, я почти не знал ни того, ни другого.. Мое восторженное чтенье, или декламация, как он называл, очень его забавляли. Единственные чтецы стихов, которых я слыхал, были мои дяди Зубмны. Алексвндр Николаич особенно любил передразнивать московских трагических актеров -- и, подражая такой карикатурной декламации, образовал я мое чтение! Легко понять, что оно, сопровождаемое неуместной горячностью и уродливыми жестами, было очень забавно. Тем не менее я вспоминаю с искренним удовольствием и благодарностью об этих часах моего детства, которые проводил я с Петром Иванычем Чичаговым. Этот необыкновенно умный и талантливый человек стоял неизмеримо выше окружающего его общества. Остроумные шутки его западали в мой детский ум и, вероятно, приготовили меня к более верному пониманью тогдашних писателей.

Впоследствии, когда я уже был студентом, а потом петербургским чиновником, приезжавшим в отпуск, я всегда спешил повидаться с Чичаговым: прочесть ему всё, что явилось нового в литературе, и поделиться с ним моими впечатлениями, молодымми взглядами и убеждениями. Его суд часто был верен и всегда остроумен. С особенною живостью припоминаю я, что уже незадолго до его смерти, очень больному, прочел я ему стихи на Державина и Карамзина, не знаю кем написанные, едва ли не Шатровым. [36] Первого куплета помню только пьловину:



. . . . . . . . . . . . . . . . .

Перлово-сизых облаков.

Иль дав толчок в Кавказ ногами

И вихро-бурными крылами,

Рассевши воздух, прилети;

Хвостом сребро-злато-махровым

Иль радужно-гнедо-багровым

Следы пурпурны замети.



Но вдруг картина пременилась,

Услышал стон я голубка;

У Лизы слезка покатилась

Из левого ее глазка.

Катилась по щеке, катилась,

На щечке в ямке поселилась,

Как будто в лужице вода.

Не так-то были в стары веки

На слезы скупы человеки,

Но люди были ли тогда?

Когда... девушке случалось

В разлуке с милым другом быть,

То должно ей о нем, казалось,

Ручьями слезы горьки лить.

Но нынче слезы дорогие

. . . . . . . . . . . . . . . . .

Сравняться ль древние, простые

С алмазной нынешней слезой?



Забыв свою болезнь и часто возвращающиеся мучительные ее припадки, Чичагов, слушая мое чтение, смеялся самым веселым смехом, повторяя некоторые стихи или выражения. "Ну, друг мой, -- сказал он мне потом с живым и ясным взглядом, -- ты меня так утешил, что теперь мне не надо и приема опиума". Во время страданий, превышающих силы человеческие, он употреблял опиум в маленьких приемах.

Наступило жаркое лето. Клев крупной рыбы прекратился. Уженье мое ограничилось ловлею на булавочные крючки лошков, пескарей и маленьких плотичек, по мелким безопасным местам, начиная от дома, вверх по реке Бугуруслану, до так называемых Антошкиных мостков, построенных крестьянином Антоном против своего двора; далее река была поглубже, и мы туда без отца не ходили. Меня отпускали с Евсеичем всякий день или поутру или вечером часа на два. Около самого дома древесной тени не было, и потому мы вместе с сестрицей ходили гулять, сидеть и читать книжки в грачовую рощу или на остров, который я любил с каждым днем более. В самом деле, там было очень хорошо: берега были обсажены березами, которые разрослись, широко раскинулись и давали густую тень; липовая аллея пересекала остров посередине; она была тесно насаэена, и под нею вечно был сумрак и прохлада; она служила денным убежищем для ночных бабочек, собиранием которых, через несколько лет, я стал очень горячо заниматься. На остров нередко с нами хаживала тетушка Татьяна Степановна. Сидя пдо освежительной тенью на берегу широко и резво текущей реки, иногда с удочкой в руке, охотно слушала она мое чтение; приносила иногда свой "Песенник", читала сама или заставляла меня читать, и как ни были нелепы и уродливы эти песни, принадлежавшие Сумарокову с братией, но читались и слушались они с искренним сочувствием и удовольствием. До сих пор помню наизусть охотничью песню Сумарокова.



[Песня III. Она начинается так:



Не пастух в свирель играет,

Сидя при речных струях;

Не пастух овец сгоняет

На прекрасных сих лугах...

и проч.]



Мы так нахвалили матери моей прохладу тенистого острова в полдневный зной, что она решилась один раз пойти с нами. Сначала ей понравилось, и она приказала принести большую кожу, чтобы сидеть на ней на берегу реки, потому что никогда не садилась прямо на большую траву, говоря, что от нее сыро, что в ней множество насекомых, которые сейчас наползут на человека. Принесли кожу и даже кожаные подушки. Мы все уселись на них, но, я не знаю почему, только такое осторожное, искусственное обращение с приргдой расхолрдило меня и мне совсем не было так весело, как всегда бывало одному с сестрицей или тетушкой. Мать равнодушно смотрела нм зеленые липы и березы, на текущую вокруг нас воду; стук толчей, шум мельнцы, долетавший иногда явственно до нас, когда поднимался ветерок, по временам затихавший, казался ей однообразным и скучным; сырой запах от пруда, которого никто из нас не замечал, находила она противным, и, посидев с час, она ушла домой, в свою душную спальню, раскаленную солнечными лучами. Мы остались одни; унесли кожу и подушки, и остров получил для меня свою прежнюю очаровательную прелесть. Тетушка любила делать надписи на белой и гладкой коже берез и даже вырезывала иногда ножичком или накалывала толстой булавкой разные стишки из своего песенника. Я, разумеется, охотно подражал ей. На этот раз она вырезала, что такого-то года, месяца и числа "Софья Николавна посетила остров".

Изредка езжал я с отцом в поле на разные работы, видел, как полют яровые хлеба: овсы, полбы и пшеницы; видел, как крестьянские бабы и девки, беспрестанно нагибаясь, выдергивают сорные травы и, набрав их на левую руку целую охапку, бережно ступая, выносят на межи, бросают и снова идут полоть. Работа довольно тяжелая и скучная, потому что успех труда не заметен. Наконец пришло время сенокоса. Его начали за неделю до Петррова дня. Эта работа, одна из всех крестьянских птлевых работ, которой я до тех пор еще не видывал, понравилась мне больша всех. В прекрасный летний день, когда солнечные лучи давно уже поглотили ночную свежесть, подъезжали мы с отцом к так называемому "Потаенному колку", состоящему по большей части изм олодых и уже довольно толстых, как сосна прямых, лип, -- колку, давно заповеданному и сберегаемому с особенною строгостью. Лишь только поднялись мы к лесу из оврага, стал долетать до моего слуха глухой, необыкновенный шум: то какой-то отрывистый и мерный шорох, на мгновенье перемежающийся и вновь возникающий, то какое-то звонкое металлическое шарканье. Я сейачс спросил: "Что это такое?" -- "А вот увидишь!" -- отвечал отец улыбаясь. Но за порослью молодого и частого осинника ничего не было видно; когда же мы обогнули его -- чудное зрелище поразило мои глаза. Человек сорок крестьян косили, выстроясь в одну линию, как по нитке: ярко блестя на солнцее, взлетали косы, и стройными рядами ложилась срезанная густая трава. Пройдя длинный ряд, вдруг косцы остановились и принялись чем-то точить свои косы, весело перебрасываясь между собою шутливыми речами, как можно было догадываться по громкому смеху: расслышать слов было еще невозможно. Металлические звуки происходили от точенья кос деревянными лопаточками, обмазанными глиною с песком, о чем я узнал после. оКгда мы подъехали близко и отац мой сказал обыкновенное приветствие: "Бог помощь" или "Бог на помощь!", громкое: "Благодарствуйте, батюшка Алексей Степаныч!" -- огласило поляну, отозвалось в овраге, -- и снова крестьяне поодолжали широко, ловко, легко и свободно размахивать косами! В этой работе было что-то доброе, веселое, так что я не вдруг поверил, когда мне сказали, что она тоже очень тяжела. Какой легкий воздух, какой чудесный запах разносился от близкого леса и скошенной еще рано утром травы, изобиловавшей множеством душистых цветов, которые от знойногос олнца уже начали вянуть и издавать особенный приятный ароматический запах! Нетронутая трава стояла стеной, в пояс вышиною, и крестьяне говорили: "Что за трава! медведь медведем!"



[Я никогдв не умел удовлетворительно объяснить себе этого выражения, употребляемого также, когда говорилось о густом, высоком, несжатом хлебе: как тут пришел медаедь! Я думаю, что словом "медведь" выражалась сила, то есть плотнина, вышина и вообще добротность травы или хлеба.]



По зеленым высоким рядам скошенной травы уже ходили галки и вортны, налетевшие из леса, где находились
Страница 48 из 61 Следующая страница