Аксаков С. Т. Детские годы Багрова-внука, служащие продолжением Семейной хроники Страница 55

вал даже сидеть в гостиной подле играющих в карты, но и там мое было скучно, потому что я не понимал игры, не понимал слов и не понимал споров играющих, которые иногда довольно горячились. Любимыми гостями Просковьи Ивановны были Александр Михайлыч Карамзин и Никита Никитич Философов, женатый на его сестре. Карамзина все называли богатырем; и в самом деле редко можно было встретить человека такого крепкого, могучего сложения. Он был высок ростом, необыкновенно широк в плечах, довольно толст и в то же время очень строен; грудь выдавалась у него вперед колесом, как говорится; нрав имел он горячий и веселый; нередко показывал он свою богатырскую силу, играя двухпудовыми гирями, как легкими шариками. Один раз, в припадке веселости, схватил он толстую и высокую Дарью Васильевну и начал метать ею, как ружьем солдатский артикул. Отчаянный крик испуганной старухи, у которой свалился платок и волосник с головы и седые косы растрепались по плечам, поднял из-за карт всех гостей, и долго общий хохот раздавался по всему дому; но мне жалко было бедной Дарьи Васильевны, хотя я думал в то же время о том, какой бы чудесный рыцарь вышел из Карамзина, если б надеть на него латы и шлем и дать ему в руки щит и копье. Н. Н. Философов был небольшого роста, но очень жив и ловок. Язык его называли бритвой: он шутил беспрестанно, и я часто слыхал выражение, что он "мертвого рассмешит". Но повторяю, что все это как-то мало меня занимало, и я обратился к детскому обществу милой моей сестрицы, от которого сначала удалялся. Ей было не скучно в это время, потому что в Чурасове постоянно гостили две дочери Миницких, с которыми она очень подружилась. Старшая из них, А. П., была мне ровесница и так же, как я, очень любила читать книжки. Она привезла с собой тетрадку стихотворений князя Ив. М. Долгорукова. Она очень любила его стихи и предпочитала всем другим стихам, которые слышала от меня. Я горячо вступался за своих, известных мне стихотворцев, выученных мною почти наизусть, и у нас с ней почти всегда выходили прежаркие споры.

Противница моя не соглашалась со мной, и я, чтоб отомстить ей за осклрбленную честь любимых мною сочинителей, бранил князя Ивана Михайловича Долгорккова, хотя, сказать по правде, он мне очень нравился,



[Надобно признаться, что и теперь, не между детьми, а между взрослыми, заслуженными литераторами и дилетантами литературы, очень часто происходит точно то же.]



особенно стихи "Бедняку", начинающиеся так:



Парфен! Напрасно тя вздыхаешь

О том, что должен жить в степи,

Где с горя, скуки изнываешь.

Ты беден -- следственно, терпи.



Блаженство даром достается

Таким, как ты, -- на небеси;

А здесь с поклона все дается,

Ты беден -- следственно, терпи! и пр.



Потихоньку я выычил лучшие его стихотворения наизусть. Дело доходило иногда до ссоры, но ненадолго: на мировой мы обыкновенно читали наизусть стихи того же князя Долгорукова, под названием "Спор". Речь шла о достоинстве солнца и луны. Я восторженно декламировал похвалы солнцу, а Миницкая повторяла один и тот же стих, которым заканчивался почти каждый куплет: "Всё так, да мне луна милей". Вот как мы это делали:



Я

Луч солнца греет и питает;

Что может быть его светлей?

Он с неба в руды проникает...



Миницкая

Все так, да мне луна милей.



Я

Когда весной оно проглянет

И верх озолотит полей,

Все вдруг цвести, рождаться станет...



Миницкая

Все так, да мне луна милей... и пр. и пр.



Потом Миницкая читала последующие куплеты в похвалу луне, а я -- окончательные четыре стиха, в которых вполне выражается любезность князя Долгорукова:



Вперед не спорь, да будь умнее

И знай, пустая голова,

Что всякой логики сильнее

Любезной женщины слова.



Из такого чтения выходило что-то драматическое. Я много и усердно хлопотал, передавая мои литературные убеждения, наконец довел свою противницу до некоторой уступки; она защищала кн. Долгорукова его же стихом и говорила нараспев звучным голоском своим, не заботясь о мере:



Все так, да Долгорувой мне милей!



Долгое отсутствие моего отца, сильно огорчавшее мою мать, заставило Правковью Ивановну послать к нему на помощь своего главного управляющего Михайлушку, который в тож е время считался в Симбирской губернии первым поверенным, ходоком по тяжебным делам: он был лучший ученик нашего слепого Пантелея. Не говоря ни соова моей матери, Прасковья Ивановна написала письмецо к моему отцу и приказала ему сейчас приеххать. Отец мой немедленно исполнил приказание и, оставя вместо себя Михайлушку, приехал в Чурасово. Мать обрадовалась, но радость ее очень уменьшилась, когда она узнала, что отец приехал по приказанию тетушки. Я слышал кое-какие об этом неприятные разговоры. Через несколько дней, при мне, мой отец сказал Прасковье Ивановне: "Я исполнил, тетушка, вашу волю; но если я оставлю дело без моего надзора, то я его проиграю". Прасковья Ивановна отвечала, что это всё вздор и что Михайлушка побольше смыслит в делах. Отец мой остался, но весьма неохотно. Предсказание его сбылось: недели через две Михайлушка воротился и объявил, что дело решено в пользу Богдановых. Отец мой пришел в отчаяние, и все уверения Михайлушки, что это ничего не значит, что дело окончательно должно решиться в сенате (это говорил и наш Пантелей), что тратиться в низших судебных местах -- напрасный убыток, потому что, в случае выгодного для нас решения; противная сторона взяла бы дело на апелляцию и перенесла его в сенат и что теперь это самое следует сделать нам, -- нисколько не успокаивали моего отца. Прасковья Ивановна и мать соглашались с Михайлушкой, и мой отец должен был замолчать. Михайлушке поручено было немедленно выхлопотать копию с решения дела, потому что прошение в сенат должен был сочинить поверенный, Пантелей Григорьич, в Багрове.

Между тем наступал конец сентября, и отец доложил Прасеовье Ивановне, что нам пора ехать, что к покрову он обещал воротиться домой, что матушка всё нездорова и становится слаба; но хозяйка наша не хотела и слышать о нашем отъезде. "Всё пустое, -- говорила она, -- матушка твоя совсем не слаба, и ей с дочками не скучно, да и внучек ей оставлен на утешеоие. Я отпущу вас к вашему празднику, к знаменью". Отец мой докладывал, что до знаменья, то есть до 27 ноября, еще с лишком два месяца и что в половине ноября всегда становится зимний путь, а мы приехали в карете. Прасковья Ивановна признала такое возражение справедливым и сказала: "Ну, так и быть, отпускаю вас к Михайлину дню". Как ни хотелось моему отцу исполнить обещание, данное матери, горячо им любимой, как ни хотелось ему в Багрово, в свой дом, в свое хозяйство, в свой деревенский образ жизни, к деревенским своим занятиям и удовольствиям, но мысль ослушаться Прасковьи Ивановны не входила ему в голову. Он повиновался, как и всегда. Я был огорчен не меньше отца. С каждым днем более надоедала мне эта городская жизнь в деревне; даже мать скорее желала воротиться в противное ей Багрово, потому что там оставался маленький братец мой, которому пошел уже третий год. Отец очень грустил и даже плакал. П. И. Миницкий и А. И. Ковригина, как самые близкие люди к Прасковье Ивановне, решились попробовать упросить ее, чтоб она нас отпустила или, по крайней мере, хоть однгоо моего отца. Но Прасковья Ивановна приняла такое ходатайство с большим неудовольствием и сказала: "Алексея я, пожалуй бы, отпустила, да это огорчит Софью Николавну, а я так ее лююблю, что не хочу с ней скоро расстаться и не хочу ее огорчить". Делать было нечего. Отложиди мысль об отъезде, попринудили себя, и веселая чурасовская жизнь потекла по-прежнему. Пришел покров. Проснувшись довольно рано поутру, я увидел, что отец мой сидит на постели и вздыхает. Я спросил его о причине, и он, встав потихоньку, чтоб не разбудить мою мать, подошел ко мне, сел на диван, на котором я обыкновено спал, и сказал вполголоса: "Я уж давно не сплю. Я видел дурной сон ,Сережа. Верно, матушка очень больна". Слезы показались у него на глазах. Мне стало так жаль бедного моего отца, что я начал его обнимать и сам готов был заплакать. В самую эту минуту проснулась мать и очень удивилась, увидя, что мы с отцм обнимаемся. Она подумала , не захворал ли я; но отец рассказал ей, в чем состояло дело, рассказал также и свой сон, только так тихо, что я ни одного слова не слыхал. Мать старалась его успокоить и говорила, что он видел сон страшный, а не дурной и что "праздничный сон -- до обеда". Эти слова запали в мой ум, и я принялся рассуждать: "Как же это маменька всегда говорила, что глупо верить снам и что все толкования их -- совершенный вздор, а теперь сама сказала, что отец видел тсрашный, а не дурной сон? Стало, бывают сны дурные? Стало, праздничный сон сбывается до обеда? Сегодня большой праздник. Вот увидим, что случится до обеда". Кажется, мать успела успокоить моего отца, потому что после они разговаривали весело. Вскоре все встали, начали одеваться и потом пошли к обедне. Прасковья Ивановна была уже в церкви. Мабо-помалу собрались все гостти и домашние: началась служба; священник и дьякон были в новых золотых ризах. Просковья Ивановна пела, стоя у клироса, вместе с своими певчими. По окончании обедни все поздравили ее с праздником и весело возвратились в дом, кто пешком, кто в дрожках и линейках, потгму что накрапывал дождь. В гостиной нас ожидал чай и кофе. Вдруг вошел человек, подал моему отцу письмо и сказал, что его привез нарочный из Бпгрова. Отец мой побледнел, руки у него затряслись; он с трудом распечатал конверт, прочел первые строки, зарыдал, опустил письмо на колени и сказал: "Матушка отчаянно больна". Все очень встревожиливь, но мать и я были особенно пораженв, потому что вспомнили сон. Не дочитывая письма, отец обратился к Прасковье Ивановне и твердым голосом сказал: "Как вам угодно, тетушка, а мы сегодня же едем; если вы не пустите Софью Николавну, то я поеду один, на перекладных, в телеге". Прасковья Ивановна, са
Страница 55 из 61 Следующая страница