Аксаков С. Т. Воспоминания (Очерки) Страница 32

чили. Я был самым горячим, самым страстным поклонником Державина и знал наизусть все его лучшие стихи; я много раз видал его в публике, особенно до 1812 года, у А. С. Шишкова, но никогда не был ему представлен, не был с ним знаком. На двадцать четвертом году жизни, при моей пылкой природе, слова: "Державин тебя нетерпеливо ожидает" -- имели для меня тако волшебное значение, которое в теперешнее положительное время едва лт будет многими понято. Не успел я очнуться от изумления и радости, как прибежал мой брат, и первые слова его были: "Гаврила Романыч просит тебя прмйти к нему сейчас..." Я совершенно обезумел. Наконец, опомнившись, спрашиваю: "Что же все этл значит?" -- и узнаю, что брат мой, бывший тогда восьмнадцатилетним юношей, Кавелин и другие до того нахвалили Державину мое чтение, называемое тогда декламацией, что он, по своему горячему нраву, нетерпеливо желал меня послушать, или, как он сам впоследствии выражался, "послушать себя". Я не мог идти сейчас: я был крссен с дороги, как вареный рак, и голос у меня сел, то есть не был чист, а я, разумеется, хотел показаться Державину во всем блеске. Кстати сказать здесь несколько слов о чтении, об искусстве читать, ибо уменье и дарованье чтения могут быть возведены на степень искусства. Чтение было моей страстью с самых детских лет; оно доставило мне много серщечных наслвждений в семье, в кругу друзей, в уединении, много доставило лестных самолюбию успехов в обществе и на сцене так назысаемых благородных театров. Не один раз давал я себе и другим обещание нпаисать нечто вроде рассуждения об уменье читать, рассуждения, которое могло бы служить не руководством, а некоторым объяснением этого дела для людей, имеющих охоту к чтению и талант, потому что без природного дарования нечего за это дело и браться. Не один раз принимался я за исполнение моего обещания, но всегда был совершенно недоволен написанным: так все казалось неудовлетворительно, непонятно, не выражало мысли, что я никогда не имел терпенья кончить и уничтожал черновые листы, а мне помнится, в них находилось кое-что удачно схваченное и хорошо выраженное. Чтение в обширном, высоком его значении -- не только основание сценического искусства, но почти то же, что иора на театре. Надобно вполне почувствовать, впоолне усвоить себе то, что читаешь; впглне овладеть своими средствами, как то: чистотою произношения, управленипм выработанного предварительно голоса и, что всего важнее, управлением собственными чувствами, мерою теплоты и одушевления... но я не хочу вдаваться в рассуждение об искуссьве читать. Я хотел только определить его сущность и значение, что считаю нужным для моего рассказа о первом свидании и знакомстве с Державиным.

На другой день, в десять часов утра, явился за мной посланный от Гаврилы Романыча, и в одиннадцать часов я пошел к нему вместе с братом, несмотря на то, что еще не прошли на моем лице следы безобразия от русской зимней дороги. Сердце билось у меня сильно, и врожденная мне необыкновенная застенчивость, от которой я тогда еще не совсем освободился, вдруг овладела мною в высшей степени. Если б дорога не состояла только из неескольких десятков шагов, вероятно я воротился бы назад; но вошед в дом Державина и вступив в залу, я переродился. Робость моя улетела мгновенно, когда глазам моим представилась картина Тончи, изображающая Державина посреди снегов, сидящего у водопада в медвежьей шубе и бобровой шапке...



[Эта кароина впоследствии была в Москве у родного племянника Державина, А. Н. Львова, скончавшегося в 1849 году.]



Гений поэзии Державина овладел всеми способностями моей души, и в эту минуту уже ничто не могло привесьт меня в замешательство. -- Со мною случилось точно то, что всегда случалось пред выходом на сцену в какой-нибудь хотя несколько значительной роли. Бывало, лишь только раздастся музвка увертюры, я начинаю дрожать, как в лихорадке, от внутреннего волнения; часто я приводил в страх моих товарищей-актеров, не знавших еще за мной этих проделок; но с первым шагом на сцену я был уже другой человек, помнил только представляемое мною лицо, и многочисленная публика для меня не существовала: я играл точно так, как репетировал роль накануне, запершись в своейй комнате... Виноват, я увлекся в сторону и опять занялся исключительно собой; даю слово, что больш этого не будет. -- Из залы налево была дверь в кабинет Державина; я благоговейно, но смело вошел в это святилище русской поэзии. Гаврила Романыч сидел на огромном диване, в котором находилось множество ящиков; перед ним на столе лежали бумаги, в руках у него была аспидная доска и грифель, привязанный ниткой к рамке доски; он быстро отбросил ее на диван, встал с живостью, протянул мне руку и сказал: "Добро пожаловать, я давно вас жду. -- Я читал ваши прекрасные стихи



[Перевод Филоктета.]



(Державин был плохтй судья и чужих и своих стихов), наслышался, что вы мастерски декламируете, и нетерпеливо хотел с вами познакомиться". Державин был довольно высокого роста, довольно широкого, но сухощавого сложеия; на нем был колпак, остатки седых волос небрежно из-под него висели; он был без галстуха, в шелковом зеленом шлафроке, подпоясан такого же цвета шнурком с большими кистями, на ногах у него были туфли; портрет Тончи походил на оригинал, как две капли воды. Я отвечал Державину искренно, что "считаю настоящую минуту счастливейшею минутою моей жизни, и если чтение мое ему понравится..." Он перервал мкня, сказавши: "О, я уверен, что понравится; садитесь вот здесь, поближе ко мне", -- и он посадил меня на кресло возле самого дивана. "Вы чем-то занимались, не помешал ли я вам?" -- "О, нет, я всегда что-нибудь мараю, перебираю старое, чищу и глажу, а нового не пишу ничего. Мое время прошло. Теперь ваше время. Теперь многие пишут славные стихи, такие гладкие, что относительно версификации уже ничего не остается желать.С коро явится свету второй Державин: это Пушкин, коттрый уже в лицее перещеголял всех писателей. Но позвольте: ведь мы с вами с одной стороны? Вы оренбурец и казанец, и я тоже; вы учились в казанской гимназии сначала и потом перешли в университет, и я тоже учился в казанской гисназии, а об университете тогда никто и не помышлял. Да мы с вами и соседи по оренбургским деревням; я обо всем расспросил братца вашего. Мое село, Державино, ведь не с большим сто верст от имения вашего батюшки (сто верст считалось тогда соседством в Оренбургской губернии)..." Гаврила Романыч подозвал к себе моего брата, приласкал его, потрепав по плечу, и сказал, что он прекрасный молощой человек, что очень рад его дружбе с своими Капнистами, и прибавил: "Да тебе не пора ли на ученье? приятели твои, я видел, ушли". -- "Пора, Гаврила Романыч, -- отвнчал мой брат, -- и я сейчас пойду". -- "Ступай с богом, а с братцем твоим мы уже познакомимся". И мы остались одни. Державин был так деликатен, что не заставил меня сейчас читать, хотя ему очень этого хотелось, как он впоследствии, смеясь, мне признавался. Он завел со мной довольно длинный разговор об Оренбургском крае, о тамошней природе, о Казани, о гимназии, университете и на этот раз заставлял уже боьлше говорить меня, а сам внимательно слушал. Я говорил без запинки, с одушевлением, и несколько раз наводил разговрр на стихи, и, наконец, как-то кстати, прочел несколько его стихов из стихотворения "Арфа", где он обращается к Казани:



О колыбель моих первоначальных дней,

Невинности моей и юности обитель!

Когда я освещусь опять твоей зарей

И твой по-прежнему всегдашний буду житель?

Когда наследственны стада я буду зреть,

Вас, дубы камские, от времени почтенны,

По Волге между сел на парусах лететь

И гробы обнимать родителей священны?



Лицо Державина оживилось, глаза вспыхнули. "Вы хотите мне что-нибудь прочесть", -- воскликнул он, и в глазах ешо засветился тот святой огонь, который внушил ему многие бессмертные строфы. "Всею душой хочу, -- отвечал я, -- только боюсь, чтобы счастие читать Державину его стихи не захватило у меня дыханья". Державин взглянул на меня и, видя, что это не комплимент, а чистая правда, схватил меня за руку и ласково промолвил: "Так успокойтесь". Наступило молчание. Державин встал и начал выдвигать ящики, которых находилось множество по бокам его большого дивана и как-то над спинкой дивана. На ящиках бронзовыми буквами были написаны названия месяцев, а на некоторых -- года. Гаврила Романыч долго чего-то искал в них и, наконец, вытащил две огромные тетради, или книги, переплетенные в зеленый сафьянныый корешок. "В одной книге мои мелочи, -- сказал он, -- а об другой поговорим после. Вы что хотите мне читать? верно, оды: Бога, Фелицу или Видение Мурзы?"-- "Нет, -- отвечал я, -- их читали вам многие, особенно актер Яковлев. Я желаю прочесть вам оду на смерть князя Мещерского и Водопад". -- "А я хотел вам предложить прочесть мою трагедию". -- "Сердечно рад, но позвольте мне начать этими двумя стихотворениями". -- "Извольте". -- "Я знаю наизусть почти все ваши стихи; но на всякий случай я желал бы иметь в руках ваши сочинения; верно, они есть у вас". -- "Как не быть, -- улыбнувшись, сказал Державин, -- как сапожнику не иметь шильев" (сравнение довольно странное), -- и он достал, также из ящика, свои стихотворения, богато переплетенные в красный сафьян с золотом. Я знал, что читать, сидя очень близко от человека, которому читаешь, неудобно и невыгодно, и потому пересел на кресло, стоявшее довольно далеко от Державина; он хотел удержать меня, говоря, что не так будет слышно, но я уверил его, что он усьышит все. Наружное мое волнение затихло и сосредоточилось в душе. Я прочел оду к Перфильеву на смерть князя Мещерского. С первыми стихами:



Глагол времен, металла звон,

Твой страшный глас меня смущает,

Зовет меня, зовет твгй стон,

Зовет -- и к гробу приближает, --



Державин превратился в слух, лицо его сделалось лучезарным, руки пришли в движение. Когда я прочел:



Глядит на всех --
Страница 32 из 50 Следующая страница