Леонид Андреев. ДНЕВНИК САТАНЫ Страница 22

ежи. Чудо, Вандергуд, чудо - вот что еще держит людей на этой проклятой земле!

При этих словах Магнус с силой ударил по столу сжатым кулаком. Лицо его было мрачно, в темных глазах горело необычное возбуждение. Точно угрожая кому-то, он продолжал:

- Вот он верит в чудо, и я завидую ему. Он ничтожен, он действительно только цыпленок, но он верит в чудо - и он уже был королем и будет королем! А мы!..

Он презрительно махнул рукой и заходил по ковру, как рассерженный капитан по палубе своегг корабля. Я с почтением глядел на его тяжелую взрывчатую голову и сверкающие глаза: только впервые мне ясно представилось, сколько сатанинского честолюбия таил в себе этот странный господин. "А мы!" Мой взгляд был замечен Магнусом и вызвал гневный окрик:

- Что вы так смотрите на меня, Вандергуд? Глупо! Вы думаете о моем честолюбии? Глупо, Вандергуд! Разве вам, господин из Иллинойса, также не хттелось бы стать... ну хотя бы императором России, где воля пока еще выше законм?

- А на какой престол метите вы, Магнус? - отозвася я, уже не скрывая иронии.

- Если вам угодно так лестно думать обо мне, мистер Вандергуд, то я мечу выше. Глупости, товарищ! Лршь бескровные моралисты никогда не мечтали о короне, как одни евнухи никогда не соблазнялись мыслью о насилии над женщиной. Вздор! Но я не хочу престола, даже русского: он слишком тесен.

- Но есть еще один престол, сеньор Магнус: Господа Бога.

- Почему же только Господа Бога? А про Сатану вы изволили забыть, м-р Вандергуд?

И это было сказано Мне... или уже вся улица знает, что престол мой вакантен?! Я почтительно склонил голову и сказал:

- Позвольте мне первому приветствовать вас...- ваше величеество.

Магнус свирепо взглянул на меня и оскалился, как собака над спорной костью. И эта сердитая крошка хочет быть Сатаною! И эта щепотка земли, которой едва хватит Дьяволу на одну понюшку, мечтает венчаться моей короной! Я еще ниже опустил голову к потупил глаза: я чувствовал, как разгорается в них лучистое пламя презрения и божественного смеха, и этого смеха не должен был знать мой почтенный преемник. Не знаю, сколько времени мы молчали, но когда наши взоры снова встретились, они были ясны, чисты и невинны, как два луженых таза в тени. Но первый заговорил Магнус.

- Итак? - сказал он.

- Итак, - ответил я.

- Прикажете дать денег королю?

- Деньги в вашем распоряжении, дорогой друг.

Магнус задумчиво посмотрел на меня.

- Не стоит, - решил он. - Это слишком старое чудо, надо слишком много полиции, чтобы в него поверили. Мы сотворим чудо получше.

- О, без сомнения! Мы сотвопим гораздо лучше. Через две недели?

- О да, приблизительно! - любезно ответил Магнус.

Расставаясь, мы обменялись горячим рукопожаьием, а часа через два милостивейший король прислал нам по ордену: мне - какую-то звзду, Магнусу - что-то вообще. Мне стало немного жаль бедного идиота, продолжавшего игру в одиночку.







16 апреля, Рим



Мария слегка нездорова, и я почти не вижу ее. Про ее нездоровье мне доложил Магнус - и солгал: он почему-то не хочет, чтобы я виделся с нею. Чего он боится? И опять у него, в мое отсутствие, был кардинал X. О "чуде" мне ничего не говорят.

Но я терпелив - и жду. Вначале это показалось мне несколько скучным, но на днях я нашел новое развлечение, и теперь я даже доволен. Это - римские музеи, в которых я провожу каждое утро как добросовестный американец, недавно научившийся отличать живопись от скульптуры. Но со мной нет Бедекера, и я странно счастлив, что решительно ничего не понимаю в этом деле: мраморе и картинах. Мне пррсто нравится все это.

Мне нравится, что в музеях так хорошо пахнет морем. Почему морем? - я не знаю: море далеко, и я скорее ждал запаха гнили. И там так просторно - просторнее, нежели в Кампанье. В Кампанье я вижу только пространство, по которому бегают поезда и автомобили, здесь я плаваю во времени. Здесь таа много зато времени! И еще мне нравится, что здесь так почтительно сохраняют обломок мраморной ноги, какую-то каменную подошву с кусочком пятки. Как осел из Иллинойса, я совершенно не понимаю, что в ней хорошего, но уже верю, что это хорошо, и меня трогает твоя осторожная бережливость, человече. Береги! Ломай живые ноги, это ничего, но эти ты должен сохранять. Очень хорошо, когда две тысячи лет живые, умирающие, постоянно меныющиеся люди берегут холодный осколочек рмаморной ноги.

Когда с римской улицы, где каждый камешек залит светом апрельского солнца, я вхожу в тенистый музей, его прзорачная и ровная тень мне кажется особенным светом, более прочным, нежели слишком экспансивные солнечные лучи. Насколько помню, именно так должна светиться вечность. И эти мраморы! Они столько поглотили солнца, как англичанин виски, прежде чем их загнали сюда, что теперь им не страшна никакая ночь... и мне возле них не страшно проклятой ночи. Беиеги их, человече!

Если это называется искусство, то какой же ты, Вандергуд, осел! Конечно, ты культурен, ты почтительно смотрел на искусство, но как на чужую религию и понимал в ней не больше, чем тот осел, на котором мессия вступал в Иepycaлим. А вдруг пожар? Вчера эта мысль весь день тревожила меня, и я пошел с нею к Магнусу. Но он слишком занят чем-то другим и долго не понимал меня.

- В чем дело, Вандергуд? Вы хотите застраховать Ватикан - или что? Скажите яснее.

- О! Застраховать! - воскликнул я с негодованием. - Вы варвар, Фома Магнус!

Наконец он понял. Улыбнувшись весьма добродушно, он потянулся, зевнул и положил перед моим носом какую-то бумажку.

- А вы действительно господин с Марса, милый Вандергуд. Не возражайте и лучше подпишите эту бумажку. Последняя.

- Подпишу, но с одним условием. Ваш взрыв не коснется Ватикана?

Он снова усмехнулся:

- А вам жаль? Тогда лучше не подписывайте. Вообще, если вам чего-нибудь жаль - чего бы то ни было, Вандергуд, - он нахмурился и сурово посмотрел на меня, - то лучше расстанемся, пока не поздно. В моей игре нет места для жалости, и моя пьеса не для сентиментальных американских мисс.

- Если вам угодно...- Я подписал бумагу и отбросил ее. - Но, кажтся, вы не на шутку вступили в обязанности Сатаны, дорогой Магнус!

- А развр у Сатаны есть обязанноссти? Жалкий Сатана. Тогда я не хочу быть Сатаною.

- Ни жалости, ни обязанностей?

- Ни жалости, ни обязанностей.

- А что же тогда?

Он быстро взглянул на меня блестящими глазами и ответил одним коротким словом, рассекшим воздух перед моим лицом:

- Воля.

- И... и ток высокого напряжения?

Магнус снисходительно улыбнулся:

- Я очень рад, что вы так хорошо запомнили мои слова, Вандергуд. Это может вам пригодиться в свое время.

Проклятая собака! Мне так захотелось ударить его, что я - поклонился особенно вежливо и низко. Но он удержал меня, радушным жестом указывая на кресло:

- Куда же вы, Вандергуд? Посидите. Последнее время мы так мало видимся. Как ваше здоровье?

- Благодарю вас, чудесно. А каак здоровье синьорины Марии?

- Все еще неважно. Но это пустяки. Еще несколько дней ожидания, и вы... Так вам понравились музеи, Вандергуд? Когда-то и я отдал им много времени и чувства. Да, помню, помню... Вы не находите, Вандергуд, что человек в массе своей существо отвратительное?

Я удивленно поднял глаза:

- Я не вполне понимаю этот переход, Магнус. Наоборот, музеи открыли мне человека с новой и довольно приятной стороны...

Он засмеялся:

- Любовь к людям?.. Ну, ну, не сердитесь на шутку, Вандергуд. Видите ли: все, что делает человек, прекрасно в наброске - и отвратительно в картине. Возьмите эскиз христианства с его Нагорной проповедью, лилиями и колосьями, как он чудесен! И как безобразна его картина с пономарями, кострами и кардиналом X.! Начинвет гений, а продолжает и кончает идиот и животное. Чистая и свежая волна морского прибоя ударяет в грязный берег - и, грязная, возвращается назад, неся пробки и скорлупу. Начало любви, начало жизни, начало Римской империи и великой революции - как хороши все начала! А конец их? И если отдельному человеку удавалось умереть так же хорошо, как он рлдился, то массы, массы, Ванзергуд, всякую литургию кончают бесстыдством!

- О! А причины, Магнус?

- Причины? По-видимому, здесь сказывается самое существо чкловека, животного, в массе своей злого и ограниченного, склонного к безумию, легко заражаемого всеми болезнями и самую широкую дорогу кончающего неизбежным тупиком. И оттого так высоко над жизнью человека стоит его искусство!..

- Я не понимаю.

- Что же здесь непонятного? В искусстве гений начинает и гений кончает. Вы понимаете: гений! Болван, подражатель или критик бессилен что-нибудь изменить или испортить в картинах Веласкеса, скульптуре Анджело или стихах Гомера. Он может их уничтожить, разбить, сжечь, сломать, но принизить их до себя не в силах - и оттого он так ненавидит истинное искусство. Вы понимаете, Вандергуд? Его лапа бессильна!

Магнус помотал в воздухе белой рукой и рассмеялся.

- Но почему же он так тщательно охраняет и бережет?..

- Это не он охраняет и бережет. Это делает особая порода верующих сторожей. - Магнус снова рассмеялся. - А вы заметили, как им неловко в музее?

- Кому им?

- Ах, ну этим, которые приходят смотреть! Но самое смешное в этой истории не то, что дурак - дурак, а то, что гений неуклонно обожает дурака под именем ближнего и страстно ищет его убийственной любви. Самым диким образом гений не понимает, что его настоящий ближний - такой же гений, как и он, и вечно раскрывает свои объятия человекоподобному... который туда и лезет охотно, чтобы вытащить часы из жилетного кармана! Да, милый Вандергуд, это очень смешная история, и я боюсь...

Он умолк и задумался, тяжело глядя в пол: так, вероятно, смотрят люди в глубину собственной могилы. И я понял, чего боялся этот генй, и еще раз преклони
Страница 22 из 29 Следующая страница