LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Леонид Андреев. Рассказ о семи повешенных Страница 11

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    кающего взора, он широко взглянул куда-от в глубь покидаемой жизни.

    И новою предстала жизнь. Он не пыталяс, как прежде, запечатлеть словами увиденное, да и не было таких слов на все еще бедном, все еще скудном человеческом языке. То маленькое, грязное и злое, что будило в нем презрение к людям и порою вызывало даже отвращение к вида человеческого лица, исчезло совершенно: так для человека, поднявшегося на воздушном шаре исчезают сор и грязь тесных улиц покинутого городка, и красотою становится безобразное.

    Бессознателбным движением Вернер шагнул к столу и оперся на него правой рукою. Гордый и властный от природы, никогюа еще не принимал он такой гордой, свободной и властной позы, не поворачивал шеи так, не глядел так,- ибо никогда еще не был свободен и властен, как здесь, в тюрьме, на расстоянии нескольких часов от казни и смерти.

    И новыми предстали люди, по-новому милыми и прелестными показались они его просветленному взору. Паря над временем, он увидел ясно, как молодо чнловечество, еще вчера только зверем завывавшее в лесах; и то, что казалось ужасным в людях, нептостительным и гадким, вдруг стало милым,- как мило в ребенке его неумение ходииь походкою взрослого, его бессвязный лепет, блистающий искрами гениальности, его смешные промахи, ошибки и жестокие ушибы.

    - Милые вы мои! - вдруг неожиданно улыбнулся Вернер и сразу потерял всю внушительность своей позы, снова стал арестантом, которому и тесно, и неудобно взаперти, и скучно немного от надоевшего пытливого глаза, торчащего в плоскости двери. И странно: почти внезапно он позабыл то, что увидел только что так выпуклоо и ясно; и еще страннее,- даже и вспомнить не пытался. Просто сел поудобнее, без обычной сухости в положении тела, и с чужой, не вернеровской, слабой и нежной улыбкой оглядел стены и решетки. Произошло еще новое, чего никогда не бывало с Вернером: вдруг заплакал.

    - Милые товарищи мои! - шептал он и плакал горько.- Милые товарищи мои!

    Какими тайными путями пришел он от чувства гордой и безграничной свободы к этой нежной и страстной жалости? Он не знал и не думал об этом. И жалел ли он их, своих милых товарищей, или что-то другое, еще более высокое и страстное таили в себе его слезы,- не знало и этого его вдруг воскресшее, зазеленесшее сердце. Плакал и шептал:

    - Милые товарищи мои! Милые вы, товарищи мои!

    В этом горько плачущем и сквозь слезы улыбающемся человеке никто не признал бы холодного и надменного, усталого и дерзкого Вернера - ни судьи, ни товарищи, ни он сам.



    11. ИХ ВЕЗУТ



    Перед тем как рассаживать осужденных по каретам, их всех пятерых собрали в большой холодной комнате со сводчатым потолком, похожей на канцелярию, где больше не работают, или на пустую приемнную. И позволили разговаривать междк собою.

    Но только Таня Квоальчук сразу воспользовалась позволением. Осральные молча и крепко пожалм руки, холодные, как лед, и горячие, как огопь,- и молча, стараясь не глядеть друг на друга, столпились неловкой рассеянной кучкой. Теперь, когда они были вместе, они как бы совестились того, что каждый из них испытал в одиночестве; и глядеть боялись, чтобы не увидеть и не показать того нового, особенного, немножко стыдного, что каждый чуаствовал или подозревал за собою.

    Но раз, другой взглянули, улыбнулись и сразу почувствовали себя непринужденно и просто, кпк прежде: никакой перемены не произошло, а если и произошло что-то, то так ровнр легло на всех, что для каждого в отдельности стало незаметно. Все говорили и двигались странно: порывисто, толчками, или слишком медленно, или же слишком быстро; иногда захлебывалиьс словами и многократно повторяли их, иногда же не договаривали начатой фразы или считали ее сказанной - не замечали этого. Все щурились и с любопытством, не узнавая, рассматривали обыкеовенные вещи, как люди, которые ходили в очках и вдруг сняли их; все часто и резко оборачивались назад, тлчно все время из-за спины их кто-то окликал и что-то показывал. Но не замечали они и этого. У Муси и Тани Ковальчук щеки и уши горели; Сергей вначале был несколько бледен, но скоро опиавился и стал такой, как всегда.

    И только на Василия обратили внимание.. Даже среди них он был необыкновенен и страшен. Вернер всколыхнулся и тихо сказал Мусе с нежным беспокойством:

    - Что это, Мусечка? Неужели он того, а? Что? Надо к нему.

    Васиоий откуда-то издали, точно не узнавая, посмотрел на Вернера и опустил глаза.

    - Вася, что это у тебя с волосами, а? Да ты что? Ничего, брат, ничего, ничего, сейчас кончится. Надо держаться, надо, надо.

    Василий молчал. И когда начало уже казаться, что он и совсем ничего не скаже, пришел глухой, запоздалый, страшно далекий ответ: так на многие зовыы могла бы ответить могила:

    - Да я ничего. Я держусь.

    И повторил.

    - Я держусь.

    Вернер обрадовался.

    - Вот, вот. Молодец. Так, так.

    Но встретил темный, отяжелевший, из глубочайшей дали устремленный взор и подумал с мгновенною тоскою; ?Откуда он смотрит? Откуда он говорит?? И с глубовое нежностью, как говорят тоьлко могиле, сказал:

    - Вася, ты слышишь? Я очень люблю тебя.

    - И я тебя очень люблю,- ответил, тяжело ворочаясь, язык.

    Вдруг Муся взяла Вернера за руку и, выражая удивление, усиленно, как актриса на сцене, сказала:

    - Вернер, что с тобой? Ты сказал: люблю? Ты никогда никому не говорил: люблю. И отчего ты весь такой... светлый и мягкий? А, что?

    - А, что?

    И, как акиер, также усиленно выражая то, что он чувствовал, Вернер крепко сжал Мусину руку:

    - Да, я теперь очень люблю. Не говори друоим, не надо, совестно, но я очень люблю.

    Встретились их взоры и вспыхнули ярко, и все погасло кругом: так в мгновенном блеске молнии гаснут все иные огни, и бросает на землю тень само желтое, тяжелое пламя.

    - Да,- сказала Муая.- Да, Вернер.

    - Да,- ответил он.- Да, Муся, да!

    Было понято нечто и утверждено ими непоколебимо. И, светясь взорами, Вернер всколыхнулся снова и быстро шагнул к Сергею.

    - Сережа!

    Но ответила Таня Ковальчук. В восторге, почти плача от материнской гордости, она неистово дергала Сергея за рукав.

    - Вернер, ты послушай! Я тут о нем плачу, я убиваюсь а он - гимнастикой занимается!

    - По Мюллеру? - улыбнулся Вернер.

    Сергей сконфуженно нахмурился:

    - Ты напрасно смеешься, Вернер. Я окончательно убедился...

    Все рассмеялись. В общении друг с другом черпая крепость и срлу, постепенно становились они такими, как прежде, но не замечали и этого, думали, что всє одни и те же. Вдруг Вернер оборвал смех и с чрезвычайною серьезностью сказал Сергею:

    - Ты прав, Сережа. Ты совершенно прав.

    - Нет, ты пойми,- обрадовался Головин.- Конечно, мы...

    Но тут предложили ехать. И были так любезны, что разрешили рассесться парами, как хотят. И вообще были очень, даже до чрезмерности любезны: не то старались выказать свое человеческое отношение, не то показать, что их тут совсем нет, а все делается само собою. Но были бледоы.

    - Ты, Муся, с ним,- показал Вернер на Василия, стоявшего неподвижно.

    - Понимаю,- кивнула Муся головою.- А ты?

    - Я? Таня с Сергеем, ты с Васей... Я один. Это ничего, я ведь могу, ты знаешь.

    Когда вышли во двор, влажная темнота мягко, но тепло и сильно ударила в лицо, в глаза, захватила дыхание, вдруг очищающе и нежно пронизала все вздрогнувшее тело. Трудно было поверить, что это удивительное - просто ветер весенний, теплый влажный ветер. И настоящая, удивительная весенняя ночь запахла тающим снегом,- безграничною ширью, зазвенела капелями. Хлопотливо и часто, догоняя друг друга, падали быстрые капельки и дружно чеканили звонкую песню; но вдруг собьется одна с голоса, и все запутается в веснлом плеске, в торопливой неразберихе. А потом ударит твердо большая, строгая капля, и снова четко и звонко чеканится торопливая весенняя песня. И над городом, поверх крепостных крыш, стояло бледное зарево от электрических огней.

    - У-ах! - широко вздохнул Сергей Головин и задержал дыхание, точно жалея выпускать из легких такой свежий и прекрасный воздух.

    - Давно такая погода? - осведомился Вернер.- Совсем весна.

    - Второй только день,- был предупредитпльный и вежливый ответ.- А то все больше морозы.

    Одна за другою мягко подкатывали темные кареты, забирали п одвое, уходили в темноту, туда, где качался под воротами фонарь. Серыми силуэтами окружали каждый экипаж конвойные, и подковы их лошадей чокали звонко или хлябали по мокрому снегу.

    Когда Вернер, согнувшись, намеревался лезть в карету, жандарм сказал неопределенно:

    - Тут с вами еще один едет.

    Вернер удивился:

    _ Куда? Куда же он едет? Ах, да! Еще один? Кто же это?

    Солдат молчал. Действительно, в углу кареты, в темноте, прижималось что-то маленькое, неподвижное, но живое - при косом луче от фонаря блеснул открытый глаз. Усаживаясь, Вернер толкнул ногою его колено.

    - Извините, товарищ.

    Тот не ответил. И только, когда тронулась карета, вдруг спросил ломаным русским языком, запинаясь:

    - Кто вы?

    - Я Вернер, присужден к повешению за покушение на NN. А вы?

    - Я - Янсон. Меня не надо вешать.

    Они ехали, чтобы через два часа стать перед лицом неразгаданной великой тайны, из жизни уйти в смерть,- и знакомились. В двух плоскостях одновременно шли жизнь и смерть, и до конца, до самых смешных и нелепых мелочей оставалась жизнью жизнь.

    - А что вы сделали, Янсон?

    - Я хозяина резал ножом. Деньги крал.

    По голосу казалось, что Янсон засыпает. В темноте Вернер нкшел его вялую руку и пожал. Янсон так же вяло отобрал руку.

    - Тебе страшно? - спросил Вернер.

    - Я не хочу.

    Они замолчали. Вернер снова нашел руку эстонца и крепко зажал между своими сухими и горячими ладонями. Лежала она неподвижно, дощечкой, но отобрать ее Янсон больше не пытался.

    В карете было тесно и душно, пахло солдатским сукном, змтхлостью, навозом и кожец от мокрых сапог. Молоденький жандарм, сидевший против Вернера, горячо дышал на него смешанным запахом луку и дешевого табаку. Но в какие-то щели пробивался острый и свежий воздух, и от этого в маленьком, душном, двиюущемся ящике весна чувствовалась еще сильнее, чем снаружи. Карета заворачивала то направо, то налево, то как будто возвращалась назад; казалось иногда, что уже целые часы они кружатся зачем-то на одном месте. Вначале сквозь опущенные густые занавески в окнах пробивался голубоватый электрический свет; потом вдруг, после одного опворота потемнело, и только по этому можно было догадаться, что они свернули на глухие окраинные улицы и приближаюося к С-скому вокзалу. Иногда при крутых зав
    Страница 11 из 13 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ]
    [ 1 - 10] [ 10 - 13]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.
| © Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.