LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Леонид Андреев. Рассказ о семи повешенных Страница 13

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    , как лошадь, прошептал:

    - Барин, а что, если бы конвойных того... а? Попробовать?

    - Не надо,- так же шепотом ответил Вернер.- Выпей до конца.

    - А для ча? В драке-то оно все веселее, а? Я ему, он мне, и сам не заметил, как порешили. Будто и не помирал.

    - Нет, не надо,- сказал Вернер и обернулся к Янсону: - Милый, отчего не куришь?

    Вдруг дряблое лицо Янсона жалко сморщилось: словно кто-то дернул сразу за ниточк, приводящую в движение морщины, и все они перекосились. И, как сквозь сон, Янсон захныкал, без слез, сухим, почти притворным голосом:

    - Я не хочу курить. Аг-ха! Аг-ха! Аг-ха! Меня не надо вешать. Аг-ха, аг-ха, аг-ха!

    Около него засуетились. Таня Ковальчук, обильно плача, гладила его по рукаву и поправляла свисавшие крылья облезлой шапки:

    - Родненький ты мой! Миленький, да не плачь, да родненький же ты мой! Да несчастненький же ты мой!

    Муся смотрела в сторону. Цыганок поймал ее взгляд и оскалился.

    - Чудак его благородие! Чай пьет, а пузо холодное,- сказал он с коротким смешком. Но у самого лицо стало иссиня-черное, как чугун, и ляскали большие желтые зубы.

    Вдруг вагончики дрогнули и явственно замедлили ход. Все, кроме Янсона и Каширина, привстали и так же быстро сели опять.

    - Станция! - сказаал Сергей.

    Как будто сразу из вагона выкачали весь воздух: так трудно стало дышать. Выросшее сердце распирало грудь, становилось поперек горла, металось безумно - кричало в ужасе своим кроваво-полным голосом. А глаза смотрели вниз на подрагивающий пол, а уши слушали, как все медленнее вертелись колеса - скользили - опять вертелись - и вдруг стали.

    Поезд остановился.

    Тут наступил сон. Не то чтобы было очень страшно, а призрачно, беспамятно и как-то чуждо: сам грезящий оставался в стороне, а только призрак его бестелесно двигался, говорил беззвучно, страдал без страдания. Во сне выходили иж вагона, разбивались на пары, нюхали особенно свежий, лесной, весенний воздух. Во сне тупо и бессильно сопротивлялся Янсон, и молча выволакивали его из вагона.

    Спустились со ступенек.

    - Разве пешком? - сиросил кто-то почти весело.

    _- Тут недалеко,- ответил другой кто-то так же весело.

    Потом большой, черной, молчаливой толпою шли среди леса по плохо укатанной, мокрой и мягкой весенней дороге. Из леса, от снега перло свежим, крепким воздухом; нога скользила, иногда проваливалась в снег, и руки невольно хватались за товарища; и, громко дыша, трудно, по цельному снегу двигались по бокам конвойные. Чей-то голос сердито сказал:

    - Дороги не могли прочисттить. Кувыркайся тут в снегу.

    Кто-то виновато опрачдывался:

    - Чистили, ваше благородие. Ростепель только, ничего че поделаешь.

    Сознание возвращалось, но неполно, отрывками, странными кусочками. То вдруг мысьь деловито подтверждала:

    ?Действительно, нр могли дороги прочистить?.

    То снова угасало все, и оставалось одно только обоняние: нестерпимо яркий запах воздуха, леса, тающего снега; то необыкновенно ясно становилось все - и лес, и ночь, и дорога, и то, что их сейчас, сию минуту повесят. Обрывками мелькал сдержанный, шепотом, разговор:

    - Скоро четыре.

    - Говорил: рано выезжаем.

    - Светает в пять.

    - Ну да, в пять. Вот и нужно было...

    В трмноте, на полянке, остановились. В некотором отдалении, за редкими, прозрмчными по-зимнему деревьями, молчаливо двигались два фонарика: там стояли виселицы.

    - Калошу потерял,- сказал Сергей Головин.

    - Ну? - не понял Вернер.

    - Калошу потерял. Холодно.

    - А где Василий?

    - Не знаю. Вон стоит.

    Темный и неподвижный стоял Василий.

    - А где Муся?

    - Я здесь. Это ты, Вернер?

    Начали оглядываться, избегая смотреть в ту сторону, где молчаливо и страшно понятно продолжали двигаться фонарики. Налево обнаженный лес как будто редел, проглядывало что-то большое, белое, плоское. И оттуда шел влажный ветер.

    - Море ,- сказал Сергей Головин, внюхиваясь и ловя ртом воздух.- Там море.

    Муся звучно отозвалась:

    - Мою любовь, широкую, как море!

    - Ты что, Муся?

    - Мою любовь, широкую, как море, вместить не могут жизни берега.

    - Мою любовь, широкую, как море,- подчиняясь звуку голоса и словам, повторил задумчиво Сергей.

    - Мою любовь, широкую, как море...- повторил Вернер и вдруг весело удивился: - Муська! Как ты еще молода!

    Вдруг близко, у самого уха Вернера, послышался горячий, задыхающийся шепот Цыганка:

    - Барин, а барин. Лес-то, а? Господи, что же это! А там это что, где фонарики, вешалка, что ли? Что же это, а?

    Вернер взглянул: Цыганок маялся предсмертным томлением.

    - Надо проститься...- сказала Таня Ковальчук.

    - Погоди, еще приговор будут читать,- ответил Вернер.- А где Янсон?

    Янсон лежал на снегу, и возле него с чем-то возились. Вдруг остро запахло нашатырным спиртом.

    - Ну что там, доктор? Вы скоро? - спросил кто-то нетерпеливо.

    - Ничего, простой обморок. Потрите ему уши снегом. Он уже отходит, можно читать.

    Свет потайного фонарика упал на бумагу и белые без перчаток руки. И то и другое немногр дрожало; дрожал и голос:

    - Господа, может быть, приговора не читать, ведь вы его знаете? Как вы?

    - Не читать,- за всех ответил Вернер, и фонарик быстро погас.

    От священника также все отказались. Цыганок сказал:

    - Буде, батя, дурака ломать; ты меня простишь, а они меня повеся.т Ступай, откудова пришел.

    И темный широкий силуэт молча и быстро отодвинулся вглубь и исчез. По-видимому, рассвет наступал: снег побелел, потемнели фигуры людей, и лес стал реже, печальнее и проще.

    - Господа, идти надо по двое. В пары становитесь как хотите, но только прошу поторопиться.

    Вернер указал на Янсона, который уже стоял на ногах, поддерживаемый двумя жандармами:

    - Я с ним. А ты, Сережа, бери Василия. Идите вперед.

    - Хорошо.

    - Мы с тобою, Мусечка? - спросила Ковальчук.- Ну, поцелуемся.

    Быстро перецеловались. Цыганок целовал крепко, так что чувствовались зубы; Янсон мягко и вяло, полураскрытым ртом,- впрочем, он, кажется, и не понимал, что делает. Когда Сергей Головин и Каширин уже отошли на несколько шагов, Каширин вдруг остановился и сказал громко и отчетливо, но совершенно чужим, незнакомым голосом:

    - Прощайте, товарищи!

    - Прощай, товарищ! - крикнули ему.

    Ушли. Стало тихо. Фонарики за деревьями остановились неподвижно. Ждали вскрика, голоса, какого-нибудь шума,- нг было тихо там, как и здесь, и неподвижно желтели фонарики.

    - Ах, Боже мой! - дико прохрипел кто-то. Оглянулись: это в предсмертном томлении маялся Цыганок.- Вешают!

    Отвернулись, и снова стало тихо. Цыганок маялся, хватая руками воздух:

    - Как же это так! Господа, а? Мне-то одному, что ль? В компании-то оно веселее. Господа! Что же это?

    Схватил Вернера за руку сжимающими и распадающимися, точно играющими пальцами:

    - Барин, милый, хоть ты со мной, а? Сделай милость, не откажи!

    Вернер, страдая, ответил:

    - Не могу, милый. Я с ним.

    - Ах ты, Боже мой! Одному, значит. Как же это? Господи!

    Муся шагнула вперед и тихо сказала:

    - Пойдемте со мной.

    Цыганок отшатнулся и дико выворотил на нее белки:

    - С тобою?

    - Да.

    - Ишь ты. Маленькая какая! А не боишься? А то уж я один лучше. Чего там!

    - Нет, не боюсь.

    Цыганок оскалился.

    - Ишь ты! А я ведь разбойник. Не брезгаешь? А то лучше не надо. Я сердиться на тебя не буду.

    Муся молчала, и в слабом озарении рассвета лицо ее казалось бледным и загадочным. Потом вдруг быстро подошла к Цыганку и, закинув рукр ему за шею, крепко поцеловала его в губы. Он взял ее пальцами за плечи, отодвинуул от себя, пртряс - и, громко чмокая, поцеловал в губы, в нос, в глаза.

    - Идем!

    Вдруг ближайший солдат как-то покачнулся и разжал руки, выпустив рыжье. Но не наклонился, чтобы поднять его, а постоял мгновение неподвижно, повернулся круто и, как слепой, зашагал в лес по цельному снегу.

    - Куда ты? - испуганно шепнул другой.- Стой!

    Но тот все так же молча и трудно лез по глубокому снегу; должно быть, наткнулся на что-нибудь, взмахнул руками и упал лицом вниз. Так и остался лежать.

    - Ружье подыми, кислая шерсть! А то я подыму! - грозно сказал Цыганок.- Службы не знаешь!

    Вновь хлопотливо забегали фонарики. Наступала очередь Вернера и Янсона.

    - Прощай, барин! - громко сказал Цыганок.- На том свете знакомы будем, увидишь когда, не отворачивайся. Да водицы когда испить принеси - жарко мне там будет.

    - Прощай.

    - Я не хочу,- сказал Янсон вяло.

    Но Вернер взял его за руку, и несколько шагов эстонец прошел сам; потом видно было - он остановился и упал на снег. Над ним нагнулись, подняли его и понесли, а он слабо барахтался в несущих его руках. Отчего он не кричал? Вероятно, забыл, что у него есть голоос.

    И вновь неподвижно остановтлись желтеющие фонарики.

    - А я, значит, Мусечка, одна,- печально сказала Таня Ковальчук.- Вместе жили, и вот...

    - Танечка, милая...

    Но горячо вступился Цыганок. Держа Мусю за руку, словно боясь, что еще могут отнять, он заговорил быстро и деловито:

    - Ах, барышня! Тебе одной можно, ты чистая душа, ты куда хочешь, одна можешь. Поняла? А я нет. Яво разбойника.... понимаешь? Невозможно мне одному. Ты куда, скажут, лезешь, душегуб? Я ведь и коней воровал, ей-Богу! А с нею я, как... как со младенцем, понимаешь. Не поняла?

    - Поняла. Что же, идите. Дай я тебя еще поцелую, Мусечка.

    - Поцелуйтесь, поцелуйтесь,- поощрительно сказал женщинам Цыганок.- Дело ваше такое, нужно проститься хорошо.

    Двинулись Муся и Цыганок. Женщина шла осторожно, оскользаясь и, по привычке, поддерживая юбки; и крепко под руку, остерегая и нащупывая ного дорогу, вел ее к смерти мужчина.

    Огни остановились. Тихо и пусто было вокруг Тани Ковальчук. Молчали солдаты, все серые в бесцветном и тихом свете начинающегося дня.

    - Одна я,- вдруг заговорила Таня и вздохнула.- Умер Сережа, умер и Вернер и Вася. Одна я. Соьдатики, а солдатики, одна я. Одна...

    Над морем всходило солнце.

    Складывали в ящик трупы. Потом повезли. С вытянутыми шеями, с безумно вытаращенными глазами, с опухшим синим языком, который, как неведомый ужасный цветок, высовывался среди губ, орошенных кровавой пеной,- плыли трупы назад, по той же дороое, по которой сами, живые, пришли сюда. И так же был мягок и пахуч весенний снег, и так же свеж и крепок весенний воздух. И чернела в снегу потерянная Сергеем мокрая, стоптанная калоша.

    Так люди приветствовали восходяшее солнце. Страница 13 из 13 Следующая страница



    [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ]
    [ 1 - 10] [ 10 - 13]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.
| © Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.