LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Леонид Андреев. Рассказ о семи повешенных Страница 4

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    br>
    И, может быть, в пнрвый раз в своей жизни он засмеялся: скрипучим, нелепым, но страшно веселым и радостным смехом. Как будто гусь закричал: га-га-га! Надзиратель с удивлением посмотрел на него, потом нахмурился строго: эта нелепая веселость человека, которого должны казнить, оскорбляла тюрьму и самую казнь и делала их чем-то очень странным. И вдруг на одно мгновение, на самое коротенькое мгновение, старому надзирателю, всю жизнь проведшему в тюрьме, ее правила признававшему как бы за законы природы, показалась и она, и вся жизнь чем-то вроде сумасшедшего дома, причем он, надзиратель, и есть самый главный сумасшедший.

    - Тьфу, чтоб тебя! - отплюнулся он.- Чего зубы скалишь, тут тебе не кабак!

    - А я не хочу - га-га-га! - смеялся Янсон.

    - Сатана! - сказал надзиратель, чувствуя потребность перекреститься.

    Менее всего был похож на сатану этот человек с маленьким, дряблым личиком, но было в его гусином гоготанье что-то такое, что уничтожало святость и крепость тюрьмы. Посмейся он еще немного - и вот развалятся гнилостно стены, и упадут размокшие решетки, и надзиратель сам выведет арестантов за ворота: пожалуйте, господа, гуляйте себе по городу,- а может, кто и в деревню хочет? Сатана!

    Но Янсон уже перестал смеяться и только щурился лукаво.

    - Ну то-то! - сказал надзиратель с неопределенной угрозой и ушел, оглядываясь.

    Весь этот вечер Янсон был спокоен и даже весел. Он повторял про себя сказанную фразц: меня не надо вешать, и она была такою убедительною, мудрою, неопровержимой, что ни о чем не стоило беспокоиться. О своем преступлении он давно забыл и только иногда жалел, что не удалось изнасиловать хозяйку. А скоро забыл и об этом.

    Каждое утро Янсон спрашивал, когда его будут вешать, и каждое утро надзиратель сердито отвечал:

    - Успеешь еще, сатана. Посиди! - и уходил поскорее, пока не успел Янсон рассмеяться.

    И от этих однообразно повторяющихся слов и от того, что каждый день наыинался, проходил и кончался, как самый обыкновенный день, Янсон бесповоротно убедился, что никакой казни не будет. Очень быстро он стал забывать о суде и целыми днями валялся на койке, смутно и радостно грезя об унылых снежных полях с их бугорками, о станционном буфете, о чем-то еще более далеком и светлом. В тюрьме его хорошо кормили, и как-то очень быстро, за несколько дней, он пополнел и стал немного важничать.

    ?Теперь она меня и так бы полюбила,- подумал он как-то про хозяйку.- Теперь я толстый, не хуже хозяина?.

    И только выпить водки очень хотелось - выпить и быстро-быстро прокатиться на лошабке.

    Когда террорпстов арестовали, весть об этомм дошла до тюрьмы: и на обычный вопрос Янсона надзиратель вдруг неожиданео и дико ответил:

    - Теперь скоро.

    Глядел на него спокойно и важно говорил:

    - Теперь скоро. Думаю так, что через недельку.

    Янсон побледнел и, точно совсем засыпая, так мутен был взгляд егь стеклянных глаз, спросил:

    - Ты шутишь?

    - То дождаться не мог, а то шутишь. У нас шуток не полагается. Это вы шутить любите, а у нас шуток не полагается,- сказал надзиратель с достоинством и ушел.

    Уже к вечеру этого дня Янсон похудел. Его растянувшаяся, на время разгладившаяся кожа вдруг собралась в множество маленьких морщинок, кое-где даже обвисла как будто. Глаза сделались совсем сонными, и все движения стали так медленны и вялы, словно каждый поворот головы, Движение пальцев, шаг ногою был таким сложным и громоздким предприятием, которое раньше нужно очень долго обдумать. Ночью он лег на койку, но глаз не закрыл, и так, сонные, до утра они оставались открыты.

    - Ага! - сказал надзиратель с удовольствием, увидев его на следующий день.- Тут тебе, голубчик, не кабак.

    С чувством приятного удовлетворения, как ученый, опыт которого еще раз удался, он с ног до головы, внимательно и подробно оглядел осужденного: теперь все пойдет как следует. Сатана посрамлен, восстановлена святость тюрьмы и казни,- и снисходительно, даже жалея искренно, старик осведомиося:

    - Видеться с кем будешь или нет?

    - Зачем видеться?

    - Ну, проститься. Мать, например, или брат.

    - Меня не надо вешать,- тихо сказал Янсон и искоса поглядел на надзирателя.- Я не хочу.

    Надзиратель посмотрел - и молча махнул рукой.

    К вечеру Янсон несколько успокоился. День был такой обыкновенный, так обыкновенно светило облачное зимнее небо, так обыкновенно звучали в коридоре шаги и чей-то деловой разговор, так обыкновенно, и естественно, и обычно пахли щи из кислой капусты, что он опять перестал верить в казнь. Но к ночи стало страшно. Прежде Янсон ощущал ночь просто как темноту, как особенное темное время, когда нужно спать, но теперь он почувствовал ее таинственную и грозную сущность. Чтобы не верить в смерть, нужно видеть и слышать вокруг себя обыкновенное: шаги, голоса, свет, щи из кислой капусты, а теперь все было необыкновенное, и эта тишина, и этот мрак и сами по себе были уже как будто смертью.

    И чем дальше тянулась ночь, тем все страшнее становилось. С наивностью дикаря или ребенка, считающих возможным все, Янсону хотелось крикнуть солнцу: свети! И он просил, он умолял, чтобы солнце светило, но ночь неуклонно влекла над зпмлею свои черные часы, и не было силы, которая могал бы остановить ее течение. И эта невозможность, вппрвые так ясно представшая слабому мозгу Янсо-на, наполнила его ужасьм: еще не смея почувствовать это ясно, он уже сознал неизбежность близкой смерти и мертвеющей ногою ступил на первую ступень эшафота.

    День опять успокоил его, и ночь опять напугала, и так было до той ночи, когда он и сознал и почувствовал, что смерть неизбежна и наступит через три дня, на рассвете, когда будет вставать солнце.

    Он никогда не думал о том, что такое смерть, и образа для него смерть не имела,- но теперь он почувствовал ясно, увидел, ощутил, что она вошла в камеру и ищет его шаря руками. И,с пасаясь, он начал бегать по камере.

    Но камера была такая мленькая, что, казалось, не острые, а тупые углы в ней, и все толкают его на середину. И не за что спрятаться. И дверь заперта. И светло. Несколько раз молча ударился туловищем о стены, раз стукнулся о дверь - глухо и пусто. Наткнулся на что-то и упал лицом вниз, и тут почувствовал, что она его хватает. И, лежа на животе, прилипая к полу, прячась лицом в его темный, грязный асфальт, Янсон завопил от ужаса. Лежал и кричал во весь голос, пока не пришли. И когда уже подняли с пода, и посадили на койку, и вылили на голову холодной воды, Янсон все еще не решался открыть крепко зажмуренных глаз. Приоткроет один, увидит светлый пустой угол или чей-то сапог в пустоте и опять начнет кричать.

    Но холодная вода начала действовать. Помогло и то, что дежурный надзиратель, все тот же старрик, несколько раз лекарственно ударил Янсона по голове. И это ощущение жизни действительно прогнало смерть, и Янсон открыл глаза, и остальную часть ночи, с помутившимся мозоом, крепко проспал. Лежал на спине, с открытым ртом, и громко, заливисто храпел; и между неплотно закрытых век белел плоский и мертвый глаз без зрачка.

    А дальше все в мире, и день, и ночь, и шаги, и голоса, и щи из кислой капусты стали для него сплошным ужасом, повергли его в состояние дикого, ни с чем не срвнимого изумления. Его слабая мысль не могла связать этих двух представлений, так чудовищно противоречащих одно другому: обычно светлого дня, запаха и вкува капусты - и того, что через два дня, через день он должен умереть. Он ничего не думал, он даже не считал часов, а просто стоял в немом ужасе перед этим противоречием, разорвавшим его мозг на две части; и стал он ровно бледный, ни белее, ни красне, и по виду казался спокойным. Только ничего не ел и совсем перестал спать: или всю ночь, поджав пугливо под себя ноги, сидел на табурете, или тихонько, крадучись и сонно озираясь, прогуливался по камере. Рот у него все время был полураскрыт, как бы от непрестанного величайшего удивления; и, прежде чем взять в руки какой-нибудь самый обыкновенный предмет, оо долго и тупо рассматривал его и брал недоверчиво.

    И когда он стал таким, и нпдзиратели и солдат, наблюдавший за ним в окошечко, пеиестали обращать на него внимание. Это было обычное для осужденных состояние, сходное, по мнению надзирателя, никогда его не испытавшего, с тем, какое бывает у убиваемой скотины, когда ее оглушат ударом обуха по лбу.

    - Теперь он оглох, теперь он до самой смерти ничего не почувствует,- говорил надзиратель, вглядываясь в него опытными глазами.- Иван, слышишь? А, Иван?

    - Меня не надо вешать,- тускло отозвался Янсон, и снова нижняя челюсть его отвисла.

    - А ты бы не убивал, тебя бы и не повесили,- наставительно сказал старший надзиратель, еще молодой, но очень важный мужчина в орденах.- А то убить убил, а вешаться не хочешь.

    - Захотел человека на дармовщинку убить. Глуп, глуп, а хитер.

    - Я не хочу,- сказал Янсон.

    - Что ж, милый, не хоти, дело твое,- равнодушно сказал старший.- Лучше бы, чем глупости говорить, имуществом распорядился - все что-нибудь да есть.

    - Ничего у него нету. Одна рубаха да порты. Да вот еще шапка меховая - франт!

    Так прошло время до четверга. А в четверг, в двенадцать часов ночи, в камеру к Янсону вошло много народу, и какой-то господин с погонами сказал:

    - Ну-с, собирайтесь. Надо ехать.

    Янсон, двигаясь все так же медленно и вяло, надел на себя все, чтр у него было, и повязал грязно-красный шарф. Глядя, как он одевается, госпоодин в погонах, куривший папироску, сказал кому-то:

    - А какой сегодня теплый день. Совсем весна.

    Глазки у Янсона слипались, он совсем засыпал и ворочался так медленно и туго, что надзиратель прикрикнул:

    - Ну, ну, живее. Заснул!

    Вдруг Ягсон остановился.

    - Я не хочу,- сказал он вяло.

    Его взяли под руки и повели, и он покорно зашашал, поднимая плечи. На дворе его сразу обвеяло весенним влажным воздухом, и под носиком стало мокро; несмотря на ночь, оттепель стала еще сильнее, и откуда-то звонко падали на камень частые веселые капли. И в ожидании, пока в черную без фонарей карету влезали, стуча шашками и сгибаясь, жандармы, Янсон лениво водил пальцем под мокрым носом и поправлял плохо завязанный шарф.



    4. МЫ, ОРЛОВСКИЕ



    Тем же присутствием военно-окружного суда, которое судило Янсона, был приговорен к смертншй казни через повешение крестьянин Орловской губернии, Елецкого уезда, Михаил Голубец, по кличке Мишка Цыганок, он же Татарин. Последним преступлением его, установленным точно, было убийство трех человек и вооруженное ограбление; а дальше уходило в загадочную глабину его темное прошлое. Были смутные намеки на участие его в целом ряде друг
    Страница 4 из 13 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ]
    [ 1 - 10] [ 10 - 13]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.
| © Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.