LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Леонид Андреев. Рассказ о семи повешенных Страница 5

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    их грабежей и убийств, чувствовались позади его кровь и темный пьяный разгул. С полной откровенностью, совершенно искренно, он называл себя разбойником и с иронией относился к темм, которые по-модному величали себя ?экспроприаторами?. О последнем преступлении, где запирательство не вело ни к чему, он рассказывал подробно и охотно, на вопросы же о прошлом только скалил зубы и посвистывал:

    - Ищи ветра в поле!

    Когда ж очень приставали с расспросами, Цыганок принимал серьезный и достойный вид.

    - Мы все, орловские, проломленные головы,- говорил он степенно и рассудительно.- Орел да Кромы - первые воры. Карачев да Ливны - всем ворам дивны. А Елец - так тот всем ворам отец. Что ж тут толковать!

    Цыганком его прозвали за внешность и воровские ухватки. Был он до странности черноволос, худощав, с пятнами желтого пригара на острых татарских скулах; как-то по-лошадиному выворачивал белки глаз и вечно куда-то торопился. Взгляд у него был короткий, но до жуткости прямой и полный любопытства, и вещь, на которую он коротко взглянул, точно теряла что-то, отдавала ему часть себя и становилась другою. Папиросу, на которую он взглянул, так же неприятно и трудно было взять, как будто она уже побывала в чужом рту. Какой-то вечный неугомон сидел в нем и то скручивал его, как жгут, то разбрасывал его широким снопом извивающихся искр. И воду он пил чуть ли не ведрами, как лошадь.

    На все вопросы на суде он, вскакивая быстрг, отвечал коротко, твердо и даже как будто с удовольствием:

    - Верно!

    Иногда подчеркивал:

    - Вер-р-но!

    И совершенно неожиданно, когда речь шла о другом, вскочил и попросил председателя:

    - Дозвольте засвистать!

    - Это зачем? - удивился тот.

    - А как они показывают, что я давал знак товарищам, то вот. Очень интересно.

    Слегка недоумевая, председатель согласился. Цыганок быстро вложил в рот четыре пальца, по два от каждой руки, свирепо выкатил глаза - и мертвый воздух судебной залы прорезал настоящий, дикий, разбойничий посвист, от которого прядают и садятся на задние ноги оглушенные лошади и бледнеет невольно человеческое лицо. И смертельная тоска того, кого убивают, и дикая радость убийцы, и грозное предостережение, и зов и тьма осенней ненастной ночи, и одиночество - все было в этом пронзительном и не человеческом и не зверрном вопле.

    Председатель что-то закричал, потом замахмл на Цыганка рукою, и тот послушно смолк. И, как артист, победоносно исполнвший трудную, но всегда успешную арию, сел, вытер о халат мокрые пальцы и самодовольно оглядел присутствующих.

    - Вот разбойник! - сказал одрн из судей, потирая ухо.

    Но другой, с широкой русской бородою и татарскими, как у Цыганка, глазами, мечтательно поглядел куда-то поверх Цыганка, улыбнулся и возразил:

    - А ведь действительно интереснг.

    И с спокойным сердцем, без жалости и без малейшего угрызения совести судьи вынесли Цыганку смертный приговор.

    - Верно! - сказал Цыганок, когда приговор был прочитан.- Во чистом поле да перекладинка. Верно!

    И, обратясь к конвойному, молодецки бросил:

    - Ну, идем, что ли, кислая шерсть. Да ружье крепче держи - отыму!

    Солдат сурово, с опаскою взглянул на него, переглянулся с товарищем и пощупал замок у ружья. Другой сделал так же. И всю дорогу до тюрьмы солдаты точно не шли, а летели по воздуху - так, поглощенные преступником, не чувствовали они ни земли под ногами, ни времени, ни самих себя.

    До казни Мишке Цыганку, как и Янсону, пришлось провести в тюрьме семнадцаьь дней. И все семнадцать дней пролетели для него так быстро, как один - как одна неугаающая мысль о побпге, о воле и о жизни. Неугомон, владевший Цыганком и теперь сдавленный стенами, и решетками, и мертвым окном, в которое ничего не видно, обратил всю свою ярость внутрь и жег мысль Цыганка, как разбросанный по доскам уголь. Точно в пьяном угаре, роились, сшибались и путались яркие, но незаконченные образы, неслись мимо в неудержимом ослепительном вихре, и все устремлялись к одному - к побегу, к воле, к жизни. То раздувая ноздри, как лошадь, Цыганок по целым часам нюхал воздух - ему чудилось, что пахнет коноплями и пожарным дымком, бесцветной и едкой гарью; то волчком крутился по камере, быстро ощупывая стены, постукивая пальцем, примеряясь, точа взглядом потолок, перепиливая решетки. Своею неугомононстью он измучил солдата, наблюдавшего за ним в глазок, и уже несколько раз, в отчаянии, солдат грозил стрелять; Цыганок грубо и насмешливо возражал, и только пгтому дело кончалось мирно, что препирательство скоро переходило в простую, мужицкую, неоскорбительную брань, при которой стрельба казалась нелепой и невозможной.

    Ночи свои Цыганок спал крепко, почти не шевелясь, в неизменной, но живой неподвижности, как бездействующая временно пружина. Но, вскочив, тотчас принимался вертеться, соображать, ощупывать. Руки у него постоянно были сухие и горячие, но сердце иногда вдруг холодело: точно в грудь клали кусок нетающего льду, от которого по всему телу разбегалась мелкая сухая дрожь. И без того темный, в эти минуты Цыганок чернел, принимал оттенок синеваттго чугуна. И странная привычка у него появлиась: точно объевшись чего-то чрезмерно и невыносимо сладкого, он постоянно облизывал губы, чмокал и с шипением, сквозь зубы, сплевывал на пол набегающую слюну. И не договаривал слов: так быстро бежали мысли, что язык не успевал догнать их.

    Однажды днем в сопровождении конвойного к нему вошел старший надзиратель. Покосился на заплеванный пол и угрюмо сказал:

    - Ишь запакостил!

    Цыганок быстро возразил:

    - Ты вот, жирная морда, всю землю запакостил, а я тебе ничего. Зачем прилез?

    Все так же угрюмо надзиратель предложил ему стать палачом. Цыганок оскалил зубы и захохотал.

    - Ай не находится? Ловко! Вот и повесь, поди, ха-ха! И шея есть, и веревка есть, а вешать-то некому. Ей-Богу, ловко!

    - Жив останешься зато.

    - Ну еще бы: не мертвый же я тебе вешать-то буду. Сказал, дурак!

    - Так как же? Тебе-то все равно: так или этак.

    - А как у вас вешают? Небось втихомолку душат!

    - Нет, с музыкой,- огрызнулся надзиратель.

    - Ну и дурак. Конечно, надо с музыкой. Вот так! - И он запел что-то залихватское.

    - Совсем ты, милый, порешился,- сказал надзиратель.- Ну, так как же, говори толком.

    Цыганок оскалился:

    - Какой скорый! Еще разшк прийди, тогда скажу.

    И в хаос ярких, но незаконченных образов, угнетавших Цыганка своею стремительностью, ворвался новый: как хорошо быть палачом в красной рубахе. Он живо представлял себе площадь, залитую народом, высокий помост, и как он, Цыганок, в красной рубахе разгуливает по нем с топориком. Солнце освещает головы, весело поблескивает на топорике, и так все весело и богато, что даже тт, кому сейчас рубить голову, тоже улыбается. А за народом видны телеги и морды лошадей - то мужики наехали из деревни; а дальше видно поле.

    - Ц-ах! - чмокал Цыганок, облищываясь, и сплевывал набегавшую слюнк.

    И вдруг точно меховую шапку нахлобучили ему до самого рта: становилось темно и душно, и куском нетающего льду делалось сердце, посылая мелкую сухую дрожь.

    Еще раза два заходил надзиратель, и, оскалив зубы, Цыганок говорил:

    - Какой скорый. Еще разок зайди.

    И наконец, мельком, в форточку, надзиратель крикнул:

    - Проворонил свое счастье, ворона! Другого нашли!

    - Ну и черт с тобой, вешай сам! - огрызнулся Цыганок. И переатал мечтать о палачестве.

    Но под конец, чем ближе к казни, стремительность ркзорванных образов становилась невыносимою. Цыганку уже хотелось остановиться, раскорячить ноги и остановться, но крутящийся поток уносил его, и ухватиться не за что было: все плыло кругом. И уже стал беспокойным сон: появились новые, выпуклые, тяжелые, как деревянные, раскрашенные чурки, сновидения, еще более стремительные, чем мысли. Уже не поток это был, а бесконечное падение с бесконечной горы, кружащийся полет через весь видимо красочный мир. На воле Цыганок носил одни довольно франтовские усы, а в тюрьме у него отросла короткая, черная, колючая борода, и это делало его страшным и сумасшедшим по виду. Временами Цыганок действительно забывался и совершенно бессмысленно кружился по камере, но все еще ощупывал шершавые штукатуренные стены. И воду пил, как лошадь.

    Как-то к вечеру, когда зажгли огонь, Цыганок стал на четвереньки посреди камеры и завыл дрожащим волчьим воем. Был он как-то особенно серьезен при этом и выл так, будто делал важное и необходимое дело. Набирал полную грудь воздуха и медленно выпускал его в продолжительном, дрожащем вое; и внимательно, зажмурив глаза, прислушивался, как выходит. И самая дрожь в голосе казалась несколько умышленною; и не кричал он бестолково, а выводил тщательно каждую ноту в этом зверином вопле, полном несказанного ужаса и скорби.

    Потом сразу оборвал вой и несколько минут, не поднимаясь с четверенек, молчал. Вдруг тихоонько, в землю, забормотал:

    - Голубчики, миленькие... Голубчики, миленькие, пожалейте... Голубчики!.. Миленькие!..

    И тоже как будто прислушивался, как выходит. Скажет слово и прислушивается.

    Потом вскочил - и целый час, не переводя духа, ругался по-матерщине.

    - У, такие-сякие, туда-та-та-та! - орал он, выворачивая налившиеся кровью глаза.- Вешать так вешать, а не то... У, такие-сякие...

    И белый как мел солдат, плача от тоски, от ужаса, тыкал в дверь дулом ружья и беспомощно кричал:

    - Застрелю! Ей-Богу, застрелю! Слышишь!

    Но стрелять не смел: в приговоренных к казни, если не было настоящего бунта, никогда не стреляли. А Цыганок скрипел зубами, бранился и плевал - его человеческий мозг, поставленный на чудовищно острую грань между жизнью и смертью, распадался на части, как комок сухой и выветрившейся глины.

    Когда явились ночью в камеру, чтобы везти Цыганка на казнь, он засуетился и как будто ожил. Во рту стало еще слаще, и слюна набиралась неудержимо, но щеки немного порозовели, и в глазах заискрилось прежнее, немного дикое лукавсвто. Одеваясь, он спросил чиновника:

    - Кто будет вешать-то? оНвый? Поди, еще руку не набил.

    - Об этом вам нечего беспокоиться,- сухо ответил чиновник.

    - Как ж не беспокоиться, ваше благородие, вешать-то будут меня, а не вас. Вы хоть мыла-то казенного на удавочку не пожалейте.

    - Хорошо, хорошо, прошу вас замолчать.

    - А то он у вас тут все мыло поел,- указал Цыганок на надзирателя,- ишь как роюа-то лоснится.

    - Молчать!

    - Уж не пожалейте!

    Цыганок захохотал, но во рту становилось все слаще, и вдруг как-то странно начали неметь ноги. Все же, выйдя на двор, он сумел крикнуть:

    - Карету графа Бенгальского
    Страница 5 из 13 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ]
    [ 1 - 10] [ 10 - 13]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.
| © Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.