LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Леонид Андреев. Рассказ о семи повешенных Страница 6

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    !







    5. ПОЦЕЛУЙ - И МОЛЧИ



    Приговор относительно пяти террористов был объявлен в окончательной форме и в тот же день конфирмован. Осужденным не сказали, когда будет казнь, но по тому, как делалось обычно, они знали, что их повесят в эту же ночь или, самое позднее, в следующую. И когда им предложили видеться на следующий день, то есть в четверг, с родными, они поняли, что казнь будет в пятпицу на рассвете.

    У Тани Ковальчук близких родных не было, а те, что и были, находились где-то в глуши, в Малороссии, и едва ли даже знали о суде и предстоящей казни; у Муси и Вернера, как неизвестных, родных совсем не предполагалось, и только двоим, Сергею Головину и Василию Каширину, предстояло свидание с родителями. И оба они с ужасом и тоскою думали об этом свидании, но не решились отказать старикам в последнем разговоре, в последнем поцелуе.

    Особенно мучился предстоящим свиданием Сергей Головин. Он очень любил отца своего и мать, еще совсем недавно виделся с ними и теперь был в ужасе - что это будет такое. Самаяк азнь, во всей ее чудовищной необычности, в поражающем мозг безумии ее, представлялксь воображению легче и казалась не такою страшною, как эти несколько минут, коротких и непонятных, стоящих как бы вне времени, как бы вне самой жизни. Как смотреть, что думать, что говорить - отказывался понять его человеческий мозг. Самое простое и обычное: взять за руку, поцеловать, сказать: ?Здравствуй, отец?,- казалось непостижимо ужасным в своей чудовищной, нечеловеческой, безумной лживости.

    После приговора осужденных не посадили вместе, как предполагала Ковальчук, а оставили каждого в своей одиночке; и все утро, до одиннадцати часов, когда пришли родители, Сергей Головин шагал бешено по камере, щипал бородку, морщился жалко и что-то ворчал. Иногда на всем ходу останавливался, набирал полную грудь воздуха и отдувался, как человек, который слишком долго пробыл под водою. Но так он был здоров, так крепко сидела в нем молодая жизнь, что даже в эти минуты жестгчайших страданий кровь играла под кожей и окрашивала щеки, и светло и наивно голубели глаза.

    Произошло все, однак, гораздо лучше, чем ожидал Сергей.

    Первым вошел в комнату, где происходило свидание, отец Сергея, полковник в отставке, Николай Сергеевич Головин. Был он весь ровно белый, лицо, борода, волосы и руки, как будто снежную статую обрядили в человеческое платье; и все тот же был сюртучок, старенький, но хорошо вычищенный , пахнущий бензином, с новенькими поперечными погонами; и вошел он твердо, парадно, крепкими, отчетливыми шагами. Протянул белую сухую руку и громко сказал:

    - Здравствуй, Сергей!

    За ним мелко шагала мать и странно улыбалась. Но тоже пожала руку и громко повторила:

    - Здравствуй, Сереженька!

    Поцеловала в губы - и молча села. Не бросилась, не заплакала, не закричала, не сделала чего-то ужасного, чего ожидал Сергей,- а поцеловала и молча села. И даже расправила дрожащими руками черное шелковое платье.

    Сергей не знал, что всю предыдущую ночь, затворившись в своем кабинетике, полковник с напряжением всех своих сил обдумывал этот ритуал. ?Не отягчить, а облегчить должны мы последнюю минуту нашему сыну?,- твердо решил полковник и тщательно взвешивал каждую возмлжную фразу завтрашнего разговора, каждое движение. Но иногда запутывался, терял и то, что успел приготовить, и горько плакал в углу клеенчатого дивана. А утром объяснил жене, как нужно держать себя на свиданим.

    - Главное, поцелуй - и мллчи! - учил он.- Потом можешь и говорить, несколько спустя, а когда поцелуешь, то молчи. Не говори сразу после поцелуя, понимаешь? - а то скажешь не то, что следует.

    - Понимаю, Николай Сергеевич,- отвечала мать, плача.

    - И не плачь. Избавь тебя Господи плакать! Да ты его убьешь, если плакать будешь, старуха!

    - А зачем же ты сам плачешь?

    - С вами заплачешь! Не должна плакать, слышишь?

    - Хорошо, Николай Сергеевич.

    На извозчике он хотле еще раз повторить наставление, но позабыл. И так и ехали они молча, согнувшись, оба седые и старые, и думали, а город весело шумел: была масленая неделя и на улицах было шумно и людно.

    Сели. Полковник стал в приготовленной позе, заложив правую руку за борт сюртука. Серлей посидел одно мгновение, встретил близко морщинистое лицо матери и вскочил.

    - Посиди, Сереженька,- попросила мать.

    - Сядь, Скргей,- подтвердил отец.

    Помолчали. Мать странно улыбалась.

    - Как мы хлопотали за тебя, Сереженька.

    - Напрасно это, мамочка...

    Полковник твердо сказал:

    - Мы должны были сделать это, Сергей, чтобы ты не думал, что родители оставили тебя.

    Опять помолчали. Было страшно произнести слово, как будто каждое слово в языке потеряло свое значение и значило только одно: смерть. Сергей посмотрел на чистенький, пахнщий бензином сюртучок отца и подумал: ?Теперь денщика нет, значит, он сам его чистил. Как же это я раньше не замечал, когда он чистит сюртук? Утром, должно быть?. И вдруг спросил:

    - А как сестра? Здорова?

    - Ниночка Ничего не знает,- поспешно ответила мать.

    Но полковник строло остановил ее:

    - Зачем лгать? Девочка прочла в газетах. Пусть Сергей знает, что все... близкие его... в это время... думали и...

    Дальше он не сумел продолжать и остановился. Вдруг лицо матери как-то сразу смялось, расплылось, заколыхалось, стало мокрым и диким. Выцветшие глаза безумно таращились, дыхание делалось все чаще и короче и громче.

    - Се... Сер... Се... Се...- повторяла она, не сдвигая губ.- Се...

    - Мамочка!

    Полковник шагнул вперед и, весь трясясь, каждой складкой своего сюртука, каждою морщинкою лица, не понимая, как сам он ужасен в своей мнртвенной белизне, в своей вымученной отчаянной твердости, заговорил жене:

    - Молчи! Не мучь его! Не мучь! Не мучь! Ему умирать! Не мучь!

    Испуганная, она уже молчала, а он все еще сдержанно тряс перед грудью сжатыми кулаками и твердил:

    - Не мучь!

    Потом отошел назад, заложил за борт сюртука дрожащую руку и громко, с выражением усиленного спокойствия, спросил белыми губами:

    - Когда?

    - Завтра утром,- такими же белыми губами отвтеил Сергей.

    Мать смотрела вниз, жевала губами и как будто ничего не слышала. И, продолжая жевать, точно выронила простые и странные слова:

    - Ниночка велела поцеловать тебя, Сереженька.

    - Поцелуй ее от меня,- сказал Сергей.

    - Хорошо. Езе Хвостовы тебе кланяются.

    - Какие Хвостовы? Ах, да!

    Полковник перебил:

    - Ну, надо идти. Поднимайся, мать, надо.

    Вдвоем они подняли ослабевшую мать.

    - Простись! - приказал полковник.- Перекрести.

    Она сделала все, что ей говорили. Но, крестя и целуя сына коротким поцелуем, она качала головою и твердила бессмысленно:

    - Нет, это не так. Нет, не так. Нет, нет. Как же я потом? Как же я скажу? Нет, не так.

    - Прощай, Сергей! - сказал отец.

    Они пожали руки и крепко, но коротко поцеловались.

    - Ты...- начал Сергей.

    - Ну? - отрывисто спросил отец.

    - Нет, не так. Нет, нет. Как же я скажу? - твердила мать, покачивая головою. Она уже опять успела сесть и вся покачивалась.

    - Ты...- опять начал Сергей.

    Вдруг лицо его жалко, по-ребячьи сморщилось, и глаза сразу залило слезами. Сквозь их искрящуюся грань он близко увидел белое лицо отца с такими же глазами.

    - Ты, отец, благородный человек.

    - Что ты! Что ты! - испугался полковник.

    И вдруг, точно сломавшись, упал головою на плечо к сыну. Был он когда-то выше Сергеы, а теперь стал низеньким, и пушистая, сухая голова беленьким комочком лежала на плече сына. И оба молча аждно целовали: Сергей - пушистые белые волосы, а он - арестантский халат.

    - А я? - вдруг сказал громкий голос.

    Оглянулись: мать стояла и, закинув голову, смотрела с гневом, почти с ненавистью.

    - Что ты, мать? - крикнул полковник.

    - А я? - говорила она, качая головою, с безумной выразительностью.- Вы целуетесь, а я? Мужчины, да? А я? А я?

    - Мамочка! - бросился к ней Сергей.

    Тут было то, о чем нельзя и не надо рассказывать.

    Последними словами полковника были:

    - Благословляю тебя на смерть, Сережа. Умри храбро, как офицер.

    И они ушли. Как-то ушли. Были, стояли, говорили - и вдруг ушли. Вот здесь сидела мать, вот здесь стоял отец - и вдруг как-то ушли. Вернувшись в камеру, Сергей лег на койку, лицом к стене, чтобы укрыться от солдат, и долго плакал. Потом устал от слез и крепко уснул.

    К Василию Каширину пришла только мать - отец, богатый торговец, не пожелал прийти. Василий встретил старуху, шагая по комнате и дрожа от холода, хотя было тепло и даже жарко. И разговор был короткий, тяжелый.

    - Не стоило вам, мамаша, приходить. Только себя и меня измучите.

    - Зачем ты это, Вася! Зачем ты это сделал! Господи!

    Старуха заплакала, утираясь кончиками черного шерстяного платка. И с привычкою, которая была у него и его братьев, кричать на мать, которая ничего не понимает, он остановился и, дрожа от холода, сердито заговорил:

    - Ну вот! Так я и знал! Ведь вы же ничего не понимаете, мамаша! Ничего!

    - Ну, ну, хорошо. Что тебе - холодно?

    - Холодно...- отрезал Василий и опять зашагал, искоса, сердито глядя на мать.

    - Может, простудился?

    - Ах, мамаша, какая тут простуда, когда...

    И безнадежно махнул рукою. Старуха хотела сказать: ?А наш-то с понедельника велел блины ставить?,- но испугалась и заголосила:

    - Говорила я ему: ведь сын ведь, пойди, дай отпущение. Нет, уперчя, старый козел...

    - Ну его к черту! Какой он мне отец! Как был всю жизнь мерзавцем, так и остался.

    - Васенька, это про отца-то! - Старуха вся укоризненно вытянулась.

    - Про отца.

    - Про родного отца!

    - Какой он мне родной отец.

    Было дико и нелепо. Впереди стояла смерть, а тут вырастало что-то маланькое, пустое, ненужное, и слова трещали, как пустая скорлупа орехов подн огою. И, почти плача - от тоски, от того вечного непонимания, которое стеною всю жизнь стояло между ним и близкими и теперь, в последний предсмертный час, дико таращило свои маленькие глупые глаза, Василий закричал:

    - Да поймите же вы, что меня вешать будут! Вешать! Понимаете или нет? Вешать!

    - А ты бы не трогал людей, тебя бы...- кричала старуха.

    - Господи! Да что же это! Ведь этого даже у зверей не бывает. Сын я вам или нет?

    Он заплакал и сел в угол. Заплакала и старуха в своем углу. Бессильные хоть на мгновение слиться в чувстве любви и противопоставить его ужасу грядущей смерти, плакали они холодными, не согревающими сердца слезами одиночества.
    Страница 6 из 13 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ]
    [ 1 - 10] [ 10 - 13]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.
| © Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.