Леонид Андреев. Сашка Жегулёв Страница 16

ою - для матери.

В пятницу с утра был возле матери. Странно было то, что Елена Петровна, словно безумная или околдованная, ничего не подозревала и радовалась любви сына с такой полнотой и безмятежностью, как будто и всю жизнь он ни на шаг не отходил от нее. И даже то бросавшееся в глаза явление, что Линочка сидит в своей комнате и готовится к экзамену, а Саша ничего не делает, не остановило ее внимания. Уж даже и Линочка начала что-то подозревать и раза два ловила Сашу с тревожным вопросом:

- Да когда же ты сядешь готовиться, Саша? В понедельник у тебя экзамен.

- Отстань. В понедельник русский язык.

- Ой, смотри, Сашка! Ой, провалишься в тартарары!

Так было до вечера. Вечером Линочка ушла к Жене Эгмонт вместе заниматься, а Саша читал матери любимого обоими Байрона; и было уже не меньше десяти часов, когда Саше прислуга подала записку от Колесникова: "Выйди сейчас же, очень важно".

- Опять мальчишка принес,- сказала горничная.- Просит ответ.

- Передайте, что сейчас.

Елена Петровна вдруг побледнела и встала:

- Кто это? Колесников?

Саша утвердительно кивнул головой.

- Почему он не идет сюда? Почему он шлет какие-то записочки?.. Саша! Ты идешь к нему?

- На час. Он какой-то странный эти дни,- хмуро ответил Саша.

- Скажи прямо: за ним следят?

Саша кивнул головой и сказал:

- Я приду через час. Не закрывай книгу, мамочка. И не бойся: я вернусь... через час.

Даже в темноте видно было, как взволнован Колесников - весь, всем своим большим телом. Дышал он хрипло и с жадностью схватил Сашину руку. Бормотал неразборчиво:

- Я рад. Погоди, сейчас, сейчас все скажу. Пойдем. Полперевлка молча тащил его - и, вдруг остановившись, положил обе руки на Сашины плечи и с силою, очевидно, не сознавая, что делает, начал трясти его:

- Саша! Останься. Я тебе говорю. Все вздор! Ничего нет. Я обманул тебя, Саша! Меня следует убить. У-у-у, собака!

Саша освободил плечи - руки Колесникова отвалились с странною легкостью - и решительно сказал:

- Говори толком. У тебя бред!

От Сашиной строгости он точно совсем размяк. Вдруг скрирнул зубами, вспыхнул и припал к юноше, бормоча:

- Саша, это во сне пришло. Все мы спим, Саша. Боже ты мой, какое наказание. Сашечка, ты мне... как сын.

Он снова всхлипнул:

- У меня никого нет. Проснись, Саша! Проснись!

- Тише!.. Ты с ума сошел. Идем. Ну, ну, шагай...

- Саша...

- Шагай, тебе говорю!

Оба быстро зашагали, и с каждым шагом Колесников, видимо, успокаивался. Саша с ненавистью взглянул на его сгорбившуюся, сутулую фигуру и сухо начал отчитывать:

- Вы, Василий Васильевич...- поправился и продолжал,- ты, Василий, очевидно, не совсем ясно отдаешь себе отчет в происходящем. Ввоскресенье, как сказано, я ухожу. Слышишь?

"Не любит",- покорно подумал Колесников и сгорбился еще больше.

- Ты, очевидно, думаешь, что я иду потому, что ты меня позвал. Так знай, что с тобой я бы не пошел и зовешь меня не ты,- у тебя и голоса такого нет,- а... народ, или ты это забыл? И если это сон, как ты говоришь, то не ты его навеял, а... народ. Я не буду становиться на колени, как ты...- Голос юноши звучал сухо и даже злобно:

- Но я отдам ему все, что имею: чистоту. С гордостью скажу тебе, Василий, что я чист - тогда я вздор говорил о каком-то грехе. Если и есть грех, то не мой, и с тем иду, чтобы его сложить. Что будет, я не знаю. Но я люблю тех, к кому иду, и верю... в правду. И если даже только то удастся мне сделать, чтобы честно умереть, то и тогда я буду счастлив. Не может быть, чтобы бесплодною осталась моя крестная смерть! Не может быть, клянусь тебе, Василий, всею правдой, какая есть на земле. Ах, Василий, Василий!..

Исчезли в голосе сухость и злость; мягко, почти молитвенно звучали слова:

- Только сейчас, сию минуту, я смотрел на чисто елицо моей матери, и совесть моя была спокойна. А кто с чистою совестью смотрит в лицо матери, тот не может совершить греха, хотя бы не только все люди, Василий, а сам Бог осудил его!

Долго шли молча. Колесников сказал:

- Значит, в воскресенье, того-этого.

- Да, как сказано.

Внезапно Колесников рассмеялся, правда, надтреснутым смехом, но весело и добродушно: даже детское что-то откликнулось в ночном неурочном смехе:

- Что ты?.. Какой ты... несуназный человек, Василий.

- А может, и я, того-этого, за тобой пройду? Бочком, того-этого? А?

- Куда?

- Да в правду? Ну ладно, не гневайся... генерал. То подумай, что я сегодня, чего доброго, спать буду. Уж мой сапожник беспокоиться начал: уж вы, Василий Васильевич, не лунатик ли, того-этого? Ну и дурак, говорю; какой же лунатик без луны - солнцевик я, брат, солнцевик, это похуже. Прощай, Саша, до воскресенья не услышишь.

Уже один Саша вернулся домой, Колесников и провожать не пошел. Да Саша и рад был, что остался один - приятно шлось по темным, тихим улицам, где знаком был каждый забор и во мраке угадывались неровности и особенности пути. От нависших наб тротуаром, облиствевших дерев шел запах, такой ясный, многозначительный, зовущий, как будто он и есть весенняя жизнь; немой и неподвижный, он владел городом, полем, всею ширью и далью земли и всему давал свое новое весеннее имя. "Опоздаю на полчаса, надо же одуматься",- решил Саша, сворачивая в глухой переулок, в котором сама темнота и глушь казались запахом и весною.

Но не по совести решил Саша: не думать ему хотелось, а в одиночестве и тьме отдаться душой тому тайному, о чем дома и стены могут догадаться. Эта потребность уйти из дому и блуждать по улицам являлась всякий ра, как сестра уходила к Жене Эгмонт - и так радостно и беспокойно и волнующе чувствовалось отсутствие сестры, словно в ее лице сам Саша таинственно соприкасался с любовью своею. И как поздно Линочка ни возвращалась, Саша не ложился спать и ждал ее; а услышит звонок - непременно выглянет на минутку, но не спросит о Жене Эгмонт, а сделает такой хмурый и неприветливый вид, что у сестры пропадет всякое желание говоррить,- и уйдет в свою комнату, радостный и горький, богатый и нищий.

И теперь, кружась по уличкам, Саша странным образом думал не о той, которою дышала ночь и весна, а о сестре: представлял, как сестра сидит там, догадывался о ее словах, обращенных к той, переживал ее взгляд, обращенный на ту, видел их руки на одной тетради; и мгновениями с волнующей остротой, задерживая дыхание, чувствовал всю ту непостижимую близость незаметных, деловых, рабочих прикосновений, которых не замечали и не ценили, и не понпмали обе девушки. И если бф не человек, а Бог, которому нельзя солгать, спросил юношу, о чем он думает, он чистосердечно и уверенно ответил бы: думаю о Линочке - она очень милая, и я ее люблю,- и о Колесникове: он очень тяжелый, и я его не люблю. Ибо как черная мозаика в белый мрамор, так и во все думы и чувства Саши въедалось воспоминание о разговоре и связанные с ним образы; и как не знал Саша, кому принадлежат его мысли, так не понимал и того, что именно черный Колесников принес ему в этот раз спокойствие и своей тревогой погасил его тревогу . Что-то очень важное, все объясняющее, сказано, и не только сказано, а и решено, и не только решено, а и сделано,- одно это твердо знал и чувствовал успокоившийся юноша.

Мать даже не упрекнула за опоздание - а опзодал он на целый час; и опять было хорошо, и опять читали, и яркие страницы книги слепили глаза после темноты, а буквы казались необыкновенно черны, четки и красивы.



...Душа моя мрачна. Скорей, певец, скорей!

Вот арфа золотая.

Пускай персты твои, промчавшися по ней,

Пробудят в струнах звуки рая.

И если не навек надежды роа унес -

Они в груди моей проснутся,

И если есть в очах застывших капля слез -

Они ркстают и прольются...



- Как ты хорошо читаешь, Сашенька! Если ты не устал...

- Нет, мамочка, не устал.

- Прочти мне "У вод вавилонских". Когда я слышу эту песнь, мне кажется, Сашенька, что все мы - бедные евреи, томимые печалью... Ты без книги?

- Я знаю так.

Саша читает, закрыв глаща, и гудят, как струны певучие, строфы:



...Повесили арфы свои мы на ивы,

Свободное нам завещал песнопенье

Солим, как его совершилось паденье;

Так пусть же те арфы висят молчаливы:

Вовек не сольете со звуками их,

Гонители наши, вы песен своих!..



Околш часу пришла Линочка; и, хотя сразу с ужасом заговорила о трудностях экзамена, но пахло от нее весною, и в глазах ее была Женя Эгмонт, глядела оттуда на Сашу. "И зачем она притворяется и ни слова не говорит о Эгмонт!.. Меня бережет?" - хмурился Саша, хотя Линочка и не думала притворяться и совершенно забыла и о самой Жене, и о той чудесной близости, которая только что соединяла их. Впрочем, вспомнила:

- А меня Женя провожала, до самой калитки довела. Велела тебе, мамочка, ландышики отдать, а я и забыла. Сейчас отколю.

"Так вот где она сейчас была!" - колыхнулся Саша.

- С кес же она пошла? - равнодушно спросила Елена Петровна, равнодушно нюхая ландыши.

- Нас ее брат провожал, двоюродный, из Петербурга, он у них гостит, гвардеец, с усами. Да, родная моя мамочка! - он прямо в ужасе: как вы здесь живете? Но до того вежлив, что мне, ей-Богу, за нашу улицу стыдно стало - хоть бы разъединый поганый фонаришко поставили!

Прощаясь и целуя Сашу, Линочка сонно шепнула что-то, и показалось ему, что это о Жеен Эгмонт. Сурово переспросил:

- Что ты там шепчешь?

- Тише, Сашка! Я говорю, какая наша мама красавица! Такая молодая, и глаза у нее... ах, да родной же мой Сашечка, посмотри сам глазками, я спать хочу. У-ух, глазыньки мои... геометрические.

Несмотря на вежливого гвардейца, эту ночь Саша спал спокойно и крепко.

В субботу утром под весенним и радостным дождем ходил в аптекарский магазин Малчевского - купить йодоформу, бинтов и других перевязочных средств: знал Саша, что Колесников об этом не позаботится. Вечером г
Страница 16 из 40 Следующая страница