Леонид Андреев. Сашка Жегулёв Страница 17

имназисты назначили маевку, но Саша от участия отказался под тем предлогом,- для матери,- что не хочет видеть пьяных. Но так как после дождя погода стала еще лучше, вдвоем с Еленой Петровной гулял по берегу реки до самой ночной черноты; и опять ни о чем не догадывалась и ничего не подозревала мать. Линочка была у Жени Эгмонт и по-вчерашнему вернулась около часу, но не смеялась, а была рассеянна, задумчива, как будто чем-о расстроена. Вздыхала.

- Ты веришь в предчувствия, мама? - спросила наконец Линочка, закинув голову и вздыхая.

- Да что с тобою, Линочка?.. Какие еще предчувствия? Ну,_конечно, наверно, о Тимохине опято говорили; этот несчастный Тимохин скоро всех вас с ума сведет. Говорили?

- Говорили. Но какая глупая Женя Эгмонт, я никогда от нее этого не ожидала! Впрочем, мы обе с ней плакали.

- Еще о чем?

- Ах, мама: раз плакали, значит, нужно.

Закинула голову вверъ и, не мигая, смотрела на светлый круг от лампы; и влажно блестели глаза. Елена Петровна знала, что теперь от нее ничего не добьешься, и коротко сказала:

- Иди-ка ты спать лучше.

- Пусть Саша меня проводит.

Мать улыбнулась:

- Проводи ее, Сашенька.

Все так же не глядя, Линочка подставила матери щеку и устало поплыла к двери, поддерживаемая улыбающимся Сашей; но только что закрылась дверь - схватила Сашу за руку и гневно зашептала:

- Сашка! Если ты... если ты, Сашка, то ты будешь такой!.. Вот письмо, да бери же!

- Какое письмо?

- От Жени.

- Это еще зачем?

- Если ты не возьмешь, Сашка, то клянусь Божьей Матерью... Ты такой дурак, Саша, что мне даже стыдно, что ты мой брат. Ах, родной мой Сашечка, если бы ты тоже мор поклясться...

- Давай письмо.

- И ответ?..-Скорее, а то мама.

- И ответ. Завтра вечером.

Линочка быстро и крепко поцеловала брата и попоыла, как актриса, по коридорчику.

В эту первомайскую ночь Саша не ложился до рассвета. Полночи, последней, которую он проводил дома, он решал: вскрывать ему письмо или нет - и не вскрыл; полночи он писал бесконечный ответ на письмо, которого не прочел, и кончил записочкой в два слова: "Не нужно. А.П.". И так и не заметил этой ночи, последней в этой жизни, не простился с нею, не обласкал глазами, не оплакал - вся она прошла в биении перепошненного сердца, взрывах ненужных слов, разрывавших голову, в чуждой этому дому любви к чуждому и далекому человеку. И о матери ни разу не подумал, а что-то собирался думать о ней - изменил матери Саша; о Линочке не подумал и не дал ни любви, ни внимания своей чистоф постели, знавшей очертания еще детского его, тепленького тела - для любви к чужой девушке изменил и дому и сестре. Только ужасной мечте своей не изменил Саша. Хоть бы на краешек, на одну линию поднялась завеса будущего - ив изумлении, подобном окаменению страха, увидел бы юноша обреченный, что смерть не есть еще самое страшное из всего страшного, приуготовленного человеку.

Но не поднялась завеса, и вовеки темным стояло будущее, таинственно зачинаясь от последнего сказанного слова.

В воскресенье...

А в воскресенье происходило следующее. Шел уже третий час ночи; накрапывал дождь. В глухом малоезжем переулке с двумя колеями вместо дороги стояла запряженная телега, и двое ожидали Сашу: один Колесников, беспокойно топтался около забора, другой, еле видимый в темноте, сидел согнувшись на облучке и, казалось, дремал. Но вдруг также забеспокоился и певучим, молодым душевным тенорком спросил:

- Да то ли место, Василь Василич? Не прогадать бы.

- Да то самое, Петруша. Молчи, того-этого.

- Можно.

- Что можно?

- Помолчать можно. А вы бы часы поглядели, Василь Василич.

- Глядел уж. Сиди!

Место действительно было то самое, что условлено: та часть низенького, светившегося щелями забора, откуда в давние времена Саша смотрел на дорогу и ловил неведомого, который проезжпет. Уже серьезно забеспокоился Колесников, когда зашуршало за оградой и, царапнув сапогами мокрые доски, на верхушку взвалился Саша.

- Держи! - шепнул он сдавленнр, протягивая маленький чемоданчик и нащупывая в тесноте поднятые руки Колесникова.

- Заждались! - сказал Колесников, принимая.

Саша не ответил и легко спрыгнул, слегка задев его плечом.

- Здравствуй, Саша.

- Здравствуй. А это кто? - Андрей Иваныч?

- Ка можно! Андрея Иваныча я вчера отправил. Это Петруша. Петруша, это ты?

Петруша засмеялся:

- Я!

- Все готово?

Когда расселись на телеге, Саша, касавшийся плеча Петруши, но все же не могший его рассмотреть, скаал:

- Ну здравствуйте, Петруша,

Клесников поправил:

- Не говори ему "вы", он не любит. Петруша! Вот тебе и атаман, того-этого. Знакомься.



- Очень рады. А как вас звтаь?

Саа покраснел и твердо ответил:

- Сашка Жегулев.

Петруша дернул вожжами: но, караковая! - и, подумав, сказал:

- Значит, Александр Иваныч. Ну здравствуйте, Александр Иванович!













Часть 2



Сашка Жегулёв



1. Сеятель щедрый



Грозное было время.

Еще реки не вошли в берега, и полноводными, как озера, стояли пустынные болота и вязкие топи; еще не обсохли поля, и в лесных оврагах дотаивал закруревший, прокаленный ночными морозами снег; еще не завершила круга своего весна - а уж вышел на волю огонь, полоненный зимою, и бросил в небо светочи ночных пожаров. Кто-то невидимый вызвал его раньше времени; кто-то невидимый бродил в потемках по русской земле и полной горстью, как сеятель щедрый, сеял тревогу, воскрешал мертвые надежды, тихим шепотом отворял завороженную кровь. Будто не через слово человеческое, как всегда, а иными, таинственнейшими путями двигались по народу вести и зловещие слухи, и стерлась грань между сущим и только что наступающим: еще не умер человеа, а уже знали о его смерти и поминали за упокой. Еще только загоралась барская усадьба и еще зарева не приняло спокойное небо ночи, а уже за тридцать верст проснулась деревня и гртовит телеги, торопливо грохочет за барским добром. Жестоким рповидцем, могучим волхвом стал кто-то невидимый, облаченный во множественность: куда протянет палец, там и горит, куда метнет глазами, там и убивают - трещат выстрелы, льется отворенная кровь; или в безмолвии скользит нож по горлу, нащупявает жизнь.

Кто-то невидимый в поиемках бродит по русской земле, и гордое слово бессильно гонится за ним, не может поймать, не может уличить. Кто он и чего он хочет? Чего он ищет? Дух ли это народный, разбуженный среди ночи и горько мстящий за украденное солнце? Дух ли это Божий, разгневанный беззаконием закон хранящих и в широком размахе десницы своей карающий невинных вместе с виновными? Чего он хочет? Чего он ищет?

Мертво грохочут в городе типографские мащины и мертвый чеканят текст: о вчерашних по всей России убийствах, о вчерашних пожарах, о вчерашнем горе; и мечется испуганно городская, уже утомленная мысль, тщетнг вперяя взоры за пределы светлых городских границ. Там темно. Там кто-то невидимый бродит в темноте. Там кто-то забытый воет звериным воем от непомерной обиды, и кружится в темноте, как слепой, и хоронится в лесах - только в зареве беспощадных пожаров являя свой искаженный лик. Перекликаются в испуге:

- Кто-то забыт. Все ли здесь?

- Все.

- Кто-то забыт. Кто-то бродит в темноте?

- Не знаю.

- Кто-то огромный бродит в темноте. Кто-то забт. Кто забыт?

- Не знаю.

Грозное и таинственное время.





2. Накануне



Вечерело в лесу.

К Погодину подошел Еремей Гнедых, мужик высокий и худой, туго подпоясанный поверх широкого армяка, насупил брови над провалившимися глазами и сурово доложил:

- Александр Иваныч! Построечку-то надо бы расширить, не вмещат, народу обидно.

- Ну и расширь.

- Федот работать не хочет. Я, говорит, сюда барином жить пришел, а не бревна таскать, пускай тебе медведь потаскает, а не я.

Около костра засмеялись. Петруша, смеясь, крикнул певучим, задушевным тенорком:

- Гоните-ка его, Александр Иваныч. Ему говорят, завтра соорудим шалаш, не лезть же на ночь за хворостом, глаза выколешь, а он страдать: построечку да построечку!

Еремей, не глядя в ту сторону, мрачно сказал:

- Холодно без приерышки, сдохнешь.

- Привык с бабой-то на печке! - засмеялся Федот и уже сердито добавил: - Не сдохнешь, не дохнут же люди.

- Да и врет он, Александр Иваныч!.. Какой холод, раз костер не угасат. А уж так, не может, чтобы знака своего не поатавил землевладелец! Нынче только пришел, а уж построечку,- помещик!

Опять засмеялись у костра; ни разу не улыбнувшийся Еремей повернул прочь от Саши и привалился к огню. Ещп синел уходящий день на острых скулах и широком, прямом носу, а вокруг глаз под козырьком уже собиралась нчь в красных отсветах пламени, чернела в бороде и под усами. Как завороженный, уставился он на огонь, смотрел не мигая; и все краснее становилось мрачное, будто из дуба резаное лицо по мере того, как погасал над деревьями долгий майский вечер. И будто не слыхал, как про него говорил слабым голосом заморенный, чуть живой бродяжка Мамон, от голоду еле добравшийся до становища:

- Сколько я видал на земле людей, все люди, братцы, глупые. Нашему брату, вольному человеку, крыша над головой все равно, что гроб, а они этого никогда не понимают, заживо хоронятся да тухнут.

Федот, молодой, по виду чахоточный парень, недоверчиво кашлянул:

- А зимой?.. То-то хорошо ты вчера пришел. Тут люди, брат, за делом собрались, а не лясы точить. Шел бы ты дальше, не проедался.

Петруша певуче поддержал:

- Равнодушный человек!.. Тут люди по всей России маются, за Бога-истину живот кладут, а он только и знает, что скулит: беспорядок, много-де стражников по дорогам скачут, моему-де хождению мешают...

И крикнул:

- Александр Иваныч, надо нам такой порядок установить, чтобы как только бродяга, так его в шею. Ненужный
Страница 17 из 40 Следующая страница