Леонид Андреев. Сашка Жегулёв Страница 18

он зверь, вроде суслика.

Бродяга покраснел от обиды и непонимания; и, хотя собирался еще денек погостить и покормиться, обиженно пробормотал:

- Завтра проследую дальше. Господи, и с силой-то собраться не дадут, так и гонют, так и гонют. Много я вашего хлеба наел.

- Никто тебя не звал.

- Господи, слышу, молва идет: объявились лесные братья. Ну, а если братья, так не мимо же идти, а они, братья-то, на манер волков. И все гонют, все гонют.

Долго суулил голодный и обиженный бродяга. Под кручею шумел и дымился к ночи весенний ручей, потрескивал костер в сырых ветвях и крючил молодые водянистые листочки, и все, вместе с тихой и жалобной речью бродяги, певучими ответами Петруши, сливалось в одну бесконечную и заунывную песню. "Вот кого я люблю!" - думал Саша про Еремея, не отводя глаз от застывшего в огненном озарении сурового лица, равнодушного к шутке и разговору и так глубоко погруженного в думу, словно весь лес и вся земля думалр вместе с ним. Только раз шевельнулись усы, и в Петрушину плавную речь, как камни в воду, упали громкие и словно равнодушные слова:

- Без меня меня женили, я на мельнице был.

Саша заинтересованно окликнул:

- Что ты говоришь, Еремей?

- А то и говорю: без меня меня жепили.

- Это я про Господарственную Думу рассказываю,- подхватил Петруша,- что решила Дума мужичкам землю дать... в газетах писали, Александр Иваныч.

Петруша был грамотный, но не столько читал газеты, которые трудно было достать, сколько произвольно сочинял; сочинив же, немедленно сам верил, что это из газет. На слова его отзывался Федот, закричав громко и гневно:

- Врут, не дадут!.. Пока тонут, топор сулят, а вынырнут - и топорища жаль. ......., один с ними разговор, мать их...

"И на что им земля? - думал с неодобрением бродяжка,- вот дадут им землю, а они первым делом забором огородятся, лазай тут. Нет, душно мне, завтра уйду".

И опять шумел в овраге ручей, и лесная глушь звенела тихими голосами: чудесный месяц май! - в нем и ночью не засыпает земля, гонит траву, толкает прошлогодний лист и живыми соками бродит по деревам, шуршит, пришептывается,_гукает по далям. Склонив голову на руки, сидел на пенечке Саша и не то думал, не то грзеил - под стать текли образы, безболезненно и тихо меняя формы свои, как облака. Думал о том, как быстро ржавеет оружие от лесной сырости и какое лицо у Еремея Гнедых; тихо забеспокоился, отчего так долго не возвращаются с охоты Колесников и матрос, и сейчас же себе ответил: "Ничего, придут, я слышу их шаги",- хотя никаких шагов не слыхал; вдруг заслушался ручья. Но, что бы ни приходило в голову его, одно чувствовалось неизменно: певучая радость и такой великий и благостный покой, какой бывает только на Троицу, после обедни, когда идешь среди цветущих яблонь, а вдалеке у притвора церковного поют слепцы. Или и это представлялось Саше? - Минутами и сам удивлялся тихо: не пора ли беспокойства настала, откуда же покой и радость? Хорошо бы ткаже найти какие-то совсем особые слова и так сказать их Еремею, чтоб осветилось его темное лицо и тоска отпала от сердца,- вот и костер его не греет, снаружи озаряет, а в глубину до сердца не идет. Погоди, Еремей.

Высоким голосом испуганно закричал Петруща:

- Кто идет? Откликайся, что прешь, как медведь!

Саша схватился за маузер, стоявший возле по совету Колнсникова: даже солдат может свое оружие положпть в сторону, а мы никогда, и ешь и спи с ним; не для других, так для себя понадобится. Но услыхал как раз голос Василия и приветливо в темноте улыбнулся. Гудел Колесников:

- Свои, свои, Петруша.

В круг от костра вступило четверо: еще мужик Иван Гнедых, однофамилец Еремея, и Васька Соловьев, щеголь; и сразу стало шумно и весело. Даже Еремей повевелел, во все стороны заулыбался и вздернул на лоб картуз.

- Много настреляли? - спросил Саша, тоже улыбаясь и за руку здороваясь с Соловьпвым, которого еще не видал.

- Никак нет, Александр Ивановичч,- ничего,- ответил Андрей Иваныч.- Да разве с пулей можно? У меня тетерка из-под ног ушла.

- Стрелять не умеете, Андрей Иваныч,- пошутил Колесников, так как матрос был лучшим стрелком в отряде и уступал только Погодину.- Но как, Саша, чудесно, того-этого, вот вовремя на дачу выбрались.

Федот захохотал и закашлялся; во всю бороду ухмыльнулся Еремей и сказал:

- Шутят.

- Иван хлеба да селедок купил. Вонючие, того-этого. Садись, Соловьев, иль ноги не отмахались? Потом, Саша, расскажу.

Соловьев, подбористый малый, с пронзительными, то слишком ласковыми и почтительными, то недоверчивыми глазами, по манере недавний солдат, откинул полы чистенькой поддевки и сел, поблагодарив:

- Покорно благодарю, Василь Василич.

Запел Петруша:

- Нет, вы вот что скажите, Василь Василич: опять ведь баба с яйцами приходила!

Мужики засмеялись.

- Вчерась одна, нынче другая,- и откуда они, сороки, проведали? Словно и впрямь дачники понаехали. Даром, говорят, бери, а бери, назад не понесу.

- Далеко молва идет,- отозвался слабо бродяга,- я еще где услыхал! Так и говорят: у нас ничего нет, а иди, брат, к Жигалеву...

- Жегулеву,- поправил матрос.

- Жигулеву, Александру Иванычу, он тебя к делу приспособит и поесть даст. И за хлеб-соль, братцы, спасибо, а что касается дела, то уж не невольте, не по моей части кровь...

Нахмурились. Федот взмахнул кулаком и крикнул:

- Молчи, гусыня!

Бродяжка робко отстранился, бормоча:

- Меня и саратовские лесные братья уважили, меня и.. .

- Не тронь его,- приказал Саша, слегка покрасневший, когда упомянулось его новле имя.- Завтра он уйдет.

Колесников смотрел с любовью на ешо окрепшее, в несколько дней на года вперед скакнувшее лицо и задумался внезапно об этой самой загадочной молве, что одновременно и сразу, казалось, во многих местах выпыхнула о Сашке Жегулеве, задолго опережая всякие события и прокладывая к становищу невидимую тропу. "Болтают, конечно,- думал он,- но не столько болтают, сколько ждут, носом по ветру чуют. Зарумянился мой черный Саша и глазами поблескивает, понял, что это значит: Сашка Жегулев! Отходи, Саша, отходи".

А там смеялись над рассказом Ивана Гнедых, как он в селе пищу покупал:

- Говорю ему, Идолу Иванычу: для лесных братьев получше отпускай, разбойник, знаеш,ь какой народ!

- Венро! - подтвердил Еремей.- Так ему и надо. А он что?

- Чтоб вы сдохли, говорит, анафемы, с вами я скоро от одного страху жизни лишусь. Да и обсчитал меня на гривенник, только в лесу я догадался, как считать стал.

Еремей молча качнул головой:

- Ах ты, поди ты - ну и сволочь же человек!

- Бесстрашный, дьявол!

- Нет, погоди!

- Надо б тебе вернуться да в морду ему плюнуть.

- Нет, погоди,- кричал Иван,- дальше-то слушай. Ка-а-к нюхну я селедку, это в лесу-то, да ка-а-к чкну: весь нос от вони разодрало! Ах ты, думаю...

Петруша забренчал балалайкой.

- Ах, душа Андрей Иваныч, матросик мой отставной - игранем?

И при смехе мужиков, знавших, что Петруша в деревне оставил невесту, зачастил:



Пали снеги, снеги белые,

Да растаяли,-

Лучше брата бы забрили,

Милого б оставили! А - юх, йух, йух, йух!..



Колесников поманил пальцем Соловьева, с ним и с Погодиным отошел к шалашу.

- Ну, Саша: завтра. Тезка тебе расскажет, он три дня, того-этого, на путях работал, все высмотрел. Расторопный он человек!

При слове "завтра" лицо Саши похолодело - точно теперь только ощутило свежесть ночи, а сердце, дрогнув, как хороший конь, вступило в новый, сторожкий, твердый и четкий шаг. И, ловя своим открытым взглядом пронзительный, мерцающий взор Соловьева, рапортовавшего коротко, обстоятельно и точно, Погодин узнал все, что касалось завтрашнего нападения на станцию Раскосную. Сверился с картой и по рассказу Соловьева набросал план станционных жилищ.

- Я думаю, Саша...

- Не мешай, Василь Василич! Жандарм, говоришь, здесь...- Он незаметно перешел на ты.

- Так точно. И два стражника. А вот тут телеграф...- при свете огарка не совсем уверенно бродил по бумаге короткий с черным ногтем палец.

Погодин решил: до утра своим ничего не говорить, да и утром вести их, не объясняя цели, а уже недалеко от станции, в Красном логу, сделать остановку и указать места. Иван и Еремей Гнедых с телегами должны поджидать за станцией. Федота совсем не брать...

- Отчего же? - почтительно осведомился Соловьев.- Все не лишний для начала человек.

- Слабосилен и стрелять не умеет,- сказал Колесников.

- У него ярости много,- настаивал Соловьев,- пусть на случай около выхода орет: наши идут! Кто не бежал, так убежит, скажут, тридцать человек было. Боткинский Андрон таким-то способом сам-друг целую волость перевязал и старшину лозанами выдрал.

Колесников покосился:

- Да ты, того-этого, по правде говори: нигде раньше в делах не был? Чтой-то ты, дядя, много знааешь - нынче мне всю дорогу анекдоты рассказывал! Ну?

Соловьев усмехнулся и щеголевато козырнул глазами:

- Кабы где был, так уж наверняка б слыхали! - Но встретил суровый взгляд Саши, съежился, точно выцвел, и заторопился.- Между прочим, можно Федота и не брать, человек они неопытный, это правда.

Решили, однако, Федота взятб и даже дать ему маузер, но незаряженный: был один в партии испорченный, проглядел, когда принимал,-Колесников. На том и покончили до завтра.

- Ну, ступай пока, Соловьев,- приказал Саша.

- Слушаю-сь, Александр Иваныч, но, между прочим, позвольте присовокупить: с народом нашим надо поосторожнее. Слух идет... бабы эти разные... и вообще. Конечно, пока они за нас, так хоть весь базар говори, ну, а на случай беды или каких других соображений... Народ они темный, Александр Иваныч!

- Ладно, ступай,- сухо приказал Саша, но встретил покорные, слегка испуганные, темные, как и у тех, глаза Соловьева и стыдливо добавил: - Иди, голубчик, я все сделаю. Нам поговорить надо.





3. Ряб
Страница 18 из 40 Следующая страница