LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Леонид Андреев. Театральные очерки Страница 8

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    так очаровательно-сценичен (и так уже не нужен) Островский, имевший опору в быте, и почему так нужен и так "несценичен" Чехов. Держались еще за быт и этнографию, но вот негр надел цилиндр и манишку, Брусков поехал в Кембриджский университет, - конец быту и этнографии!

    Я не говорю, что события прекратились - никто не действует, - история прекратила свое течение. Нет: дневник происшествий еще достаточно полон, достаточно еще убийств и самоубийств, сложных обманов, искусных действенных комбинаций, живой и действенной борьбы с оружием в руках, но... драматическая ценность всего этого понизилась. Жизнь стала психологичнее, если можно так выразиться, в ряд с первичными страстями и "вечными" героями драмы: любовью и голодом - встал новый герой: интеллект. Не голод, не любовь, не честолюбие: мысль, - человеческая мысль, в ее страданиях, радостях и борьбе, - вот кто истинный герой совремеенной жизни, а стало быть, вот кому и первенство в драме. Даже плохие драматурги, плохая публика современности начали понимать, что внешнее оказательство борьбы, сколько бы ни проливать крови на сцене, есть наименее в борьбе драматическое. Не тот момент драматичен, когда рабочий идет на улицу, а тот, когда его слуха впервые касаются глаголы новой жизни, когда его еще робкая, бессильная и инертная мысль вдруг вздымается на дыбы, как разъяренный конь, единым скачком уносит всадника в светозарную страну чудес. Не тот момент драматичен, когда по треобванию фабриканта уже прибыли солдаты и готовят ружья, а тот, когда в тиши ночных бессгнных размышлений фабрикант борется с двумя правдами и ни одной из них не может принять ни совестью, ни издерганным умом своим. То же и в современной любви - даже в ней, и во всяком глубоком проявленир жизни - от внешнего выражения в поступках действие ушло в глубину и кажущуюся неподвижность переживаний.

    Интересная подробность. Когда-то для одиноких и наиболее важных мыслей и чувств героя существовал монолог, но нынешняя реалистическая драма уничтожила и эту последнюю, довольно жалкую возможность уйти в глубину: монолог упразднен. Курьезно, к каким хитростям и отводам глаз прибегают драматурги, чувствуя необходимость хотя бы в коротеньком монологе, но не смея открыто обратиться к нему: хоть с глухим стариком, хоть с печкой, хоть с перчаткой, но только не один разговаривай на сцене - неестественно, но похохе на жизнь. А это похоже на жизнь: совершать, не останавливаясь, поступки, болтать непрерывно, как развеселившемуся попугаю, и ни разу глубоко, больше чем на двадцать секунд, не задуматься!

    Переписывают по образцам мастеров все один и тот же старый портрет жизни, не замечая, что сходство давно уже утрачено, что не живое лицо они пишут, а только копируют старую картину.



    III



    И ушел гений из драмы, - его ли могучему размаху вместиться в эту унылую тесноту сцены! А когда и вздумает расправить крылья пошире, то всегда роковым образом оказывается: наиболее глубокое и вдохновенное есть наименее "сценическое"... вспомните хоть того же Бранда.

    Но не только гению: уже и седнему таланту становится тесна современная сцена, и ему приходится садиться на корточки и лепетать по-ребячьи, чтобы вышло сценично. Ибо наряду с неизбежным действием современный театр желает давать и зрелище. И на вопрос: должен ли современный театр давать зрелище? - я так же решительно позволю себе ответить: нет.

    Ответ только последовательный. Поскольку действие зримо и есть зрелище, постольку вместе и должны они покинуть сцену, оставив место незримой душе человеческой, ее величайшему богатству, невидимому плотскими и ограниченными глазами. И здесь нарядно одетый бродяга Бенвенуто Челлини со всей роскошью и пестротой окружающего уступает место черному сюртуку Ницше, неподвижности глухих и однообразных комнат, тишине и мраку спальни и кабинета. Ныне усердно бродит по свету только коммивояжер, а Л. Толстой с его мировой драмой по четверти столетия сидит неподвижно. И рсз даже пророков и героев наших стали побивать не камнями, а листом писаннтй или печатной бумаги, то где ж еуж тут место для зрелища! Конечно, и тут хитрец Метерлинк все изыскивает способы, желая сказать: "жизнь" - пишет "море", и тем ставит в невозможное положение театр - написать живописцу для сцены настоящее - море, море только и получится... А всем известно, что это - не море, а жизнь. Написать скверное море - получится просто плохое море, а жизпи все не получается, все не выходит!

    И к каким только обманас ни прибегает талантливый драматург, теснипый современной сценой! Тут и бесовская арматура аГуптмана в его "Потонувшем колоколе", и скромная и совсем ненужная "Иматра" Найденова, и вечный наш самовар - все же хоть и самовар, а тоже зрелище на худой конец. Он же, впрочем, и действие, самовар: пока принесут, пока нальют, пока унесут - зритель и развлекся, посвежел.

    Значило бы ломиться в открытые двери - доказывать, насколько современный театр и публика преданы зрелищу, как на жертвеннике у этого идола своего закаляют они сплошь и рядом самый смысл произведения, жертвуют его душой для ненужного тела. Смешно сказать: чтобы дать место танцам или предоставить актеру возможность сделать несколько лишних шагов по сцене - производят купюры, т. е. мягко и нежно отрезают автору язык, полагая, что обрубка вполне достаточна для впечатления. Вдумайтесь в это, - и вы поймете, откуда этот длинный ряд неудач, который сопровождает наши самые ценные и интересные постановки, - почему худшие произведения имеют успех, а лучшие проваливаются или даже совсем не попадают на сйену; почему снова и снова хиреют драматурги; почему только немой не вопит об оскудении драматической литературы.



    IV



    Оскудение дрмматической литературы... Вы знаете, конечно, что между символистамт и "здоровым" реализмом идет отчаянная борьба за сцену; вы знаете, конечно, что сейчкс, в момент, печальнейший для литературы вообще, у нас победил "здоровый" реализм. Но удалось ли вам заметить, что эта победа почему-то совпадает как раз с оскудением драматической литературы и падением театра? Как щедринский барин, по недоразумению возненавидевший и для-ради чистого воздуха истребивший мужиков, а вслед за тем впавший в безвыходное состояние голода и тоски, - публика и театр с восторгом истребили символизм на сцене, и вдруг... тоска, голод... где же драма? Ах, как хорошо дышится в чистом воздухе реалистической драмы... Но где же драма? Куда ушли драматурги? Мне голодно, наконец, и очень скучно!

    Но что же такое наш покойный символизм, со смертью которого воздух так очистился, а есть стало нечего?

    Имя ему - компромисс. Лишь в немногих случаях сценический символизм диктовался непреложными законами индивидуального творчества, а большею частью он являлся только средством проникнуть на сцену живой мысли, играл роль еврея-контрабандиста, который под видом барана проводит через границу брюссельские кружева. Ограниченный требованиями "действия и зрелища", драматург не мог воплотить на сцене всех образов сочременной души, души утонченной и сложной, пронизанной светмо мысли, творящей ценности новых переживаний, отыскавшей неведомые древним источники нового и глубочайшего трагизма. Не мог воплотить, ибо не имеют плоти новые переживания души, и вот длинной вереницей потянулись на сцену контрабандисты с тяжелым кладом недозволенного: стилизованные фигуры, босоножки, загадочные персоны без имени, отчества, гальванизриованные (но не воскрешенные) Пьеро и Арлекины, нарочные слепые, нарочные глухие и немые, нарочные черти, гномы, феи и лягушки. Слееые натыкались на декорации, черти проваливалиьс, Арлекин стонал, как живой, босоножки замогильно танцевали, кто-то очень толстый и весьма даже упиитанный безуспешно старалсы превратиться в тень... И весь этот наивный маскарад значил только одно: мысль задыхается на нашей сцене! душа умирает на ваших подмостках!

    Как всякий компромисс, этот нарочитый, двойственный, контрабандный символизм не удовлетворил ни одной из сторон и должен был погибнуть. И автора и публику раздавила грузная, совершенно плотская, всех трех измерений, фигура актера действующего и бритого. Ломали его, как гуттаперчевого мальчика, ставили в позы, которые встретишь только в геометрии, поили уксусом и желчью, чтобы отбить у него проклятую способность говорить живым голосом, а не так, как говорят вообще настоящие покойники и призраки: актер покорно принял новое ярмо, но при всем желании своем ни в паре, ни в воздухе, ни в настоящую лягушку превратиться не мог. И почувствовала публика фальшь и со свистом ушла, и почувствовал автор, что обходом законов твердыню соаременного театра не возьмешь: либо разрушить Бастилию, либо погибнуть в Бастилии!

    На некоторое время театр обогатился духовно, стал внутренно зрачителен и даже важен, но внешне приобрел такой вид ясной нелепости, так развинтился и заскрипел, что дальнейшее существование его в этой компромиссной форме стало невозможно. И с елейно-злой улыбкой пришла старая салопница - реалистическя драма, вправила кости актеру, подвинтила винты и гайки, покурила Островским для изгнания нечистого метерлинковского духа,- и наступило оскудение драматической литературы, своеобразнейший наш Ренессанс.

    Действие и зрелище победили.





    V



    Гибнет не только тектр, - гибнет и публика (разумею театральную публику, умеющую воспринимать театральные впечатления). Кто из них кого тянет в яму: театр публику лии наоборот, - трудно сказать, да и не важно в данном случае. Пусть это будет взаимодействие.

    Важно то, что современный "зритель" (так он называется) хоря и посещает настойчиво театр, но уже до смешного отвык от него и совершенно бессилен справиться и управлять впечатоениями, идущими со сцены. Не имея возможности остановиться на его крайне интересной психологии, заслуживающей самостоятельного рассмотрения, я отмечу только некоторые стороны.

    Никогда еще к театру не предъявлялось столько требований, никогда еще он не нуждался удовлетворять столько потребностей, как теперь. Вот я дама и хочу знать, как одеваются: иду в театр учиться у актрисы и других дам. Вот я отяжелел мыслью, а думать хочется, - иду в театр. Вот на плоскости моей жизни не родится ни одно живое волнение - иду в театр. Вот глаз мой утомился бескрасочностью наших комнат, однообразием и скуеою улиц; мне бы ехать путешествовать, насытить глаз зрелищем неба, моря, чуждых и вечн
    Страница 8 из 18 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ]
    [ 1 - 10] [ 10 - 18]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.
| © Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.