LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Леонид Андреев. Театральные очерки Страница 9

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    ых красот, но мне некогда ехать, у меня нет денег, - и я иду бессознательно в театр: дай красок и радости моему взору. Хочу ли смеха или тоски, хочу ли волнений или покоя - за всем иду в театр, всего требую от театра, за все проклинаю театр!

    И отсюда: что за нелепость наша обычная зрительная зала в ее нелепо и дико смешанном составе! И сколько разнообразнейших и противоречивых тлков идет из залы на сцену, сбивает и мучит актеров! Только начал прислушиваться умный - зазевало и засморкалось двадцать дураков. Дураки довольны - умный начинает корчиться от невыносимой тоски... ибо нет большей тоски для умного, как радость глупцов. Много драмы - обижены искавшие покоя и "развлечения", мало драмы - обижены жаждущие волнения.

    Один умеет и любит слушать, другого краснострочника и болтуна угнетает всякая связная речь; один все понял и жалуется: мало, нет пищи для ума; другой ровно ничего не понял и тоже жалуется: ерунда!

    Правда, все театры вольно, а большею частью невольно, стремятся к подбору "своей публики", к созданию некоторой равноценной, стойкой и дружной аудитории, но тут-то и сказывается с особой силой несостоятельность современной серьезной драмы. Ибо чем ниже театр в смысле художественном и идейном, чем больше ему "наплевать" - тем вернее и надежнее подбор, и наоборот. В полном значении слова "своя публика" у шантана и оперетки; "своя публика" в Суворинском ужасном театре, своя еще у Корша, но дальше начинаются колебания и пестроиа. Если есть десятки зрителей, из которых одни предпочитают ходить в Художественный, а другие в Малый, то наряду существуют тысячи и десятки тысяч одинаково посещающих два, три, четыре театра, с одинаковым интересом отправляющихся смотреть и "Драму жизни" Гамсун и... имена ненавистны. И чем более страстны, чем более мучительны искания театра, - а теперь всякий серьезный театр вынужден искать, - тем менее у него надежд на свою публику и на прочный успех. Разные по духу и строению пьесы борются одна с другой, обессиливая актера, бросая его от крайностей реализма к крайностям символическим, то награждая его плотью и кровью, то отнимая у него даже тень, как у несчастного Шлемиля. Расшатывая актера, эти разные пьесы колеблют и зрителя, превращающегося перед каждой новой постановкой в вопросительный знак, - где тут подобраться своей публике, стройной и спевшейся аудитории, когда сам театр внутри себя раздирается на части.

    Создают еще подбор некоторые авторы и некоторые отдельные пьесы, но и здесь мало утешительного для театра: вглядитесь в пьесы, идущие по сотне и по две раз, и вы убедитесь, что это - отнюдь не сильнейшие произведения, а лишь более доступные, - следовательно, наиболее примитивные, несложные, неумные и пустые. Очень часто они имеют вид и вкус совсем "хороших" пьес, но это - невольный самообман, спевшиеся и уверенные в успехе актеры, подобравшиеся, сочувствующие: благорасположенные зрители (ибо они знают, на что идут) создают в театре ту особенную атмосферу, в которой недостатки не замечаются, а маленькие достоинства вырастают, и вообще все цветет. Маленький подбор творит и всякая пьеса, прожившая десяток представлений; но зато какой ужас, какая нелепость, какое беспощадное осуждение всей системы теперешнего театра - первые представлкния! Идут в театр немногие сознательно, а большинство - как стадо: так нужно. Но и те, кто идет нарочно, совершенно на знают и не представляют, что их ждет: вообще обещали удивить какой-то неожиданностью (такой-то пишет декорации - зрелище; такой-то сочинил музыку, такой-то режиссирует... и все такой-то, такой-то), а будет ли это удовольствие или мука - никому не известно. А театры еще нарочно сгущают тайну... не понимая, что чем гуще тайна, тем больше прийдет к ним ненужного и вредного народа.

    А сколько серьезных людей совсем перестало ходить в театр?





    VI



    Теперь представьте кинематограф - не теперешний с его мертвецкими, фотографическими черными фигурами, плоско дергающимися на плоской белой стене, а тот, что будет... скоро. Могущественная техника уничтожила дрожание, увеличив чувствительность пленок, дала предметам их естественную окраску и восстановила подлинную перспективность. Что это будет? Это будет зеркало во всю пятисаженную стену, но зеркало, в котором будете отражаться не вы. Что это - техника? Нет, ибо зеркало - не техника: зеркало есть вторая отраженная жизнь. Это будет мертво? Нет, ибо не мертво и не живо то, что отражается в зеркале: это - вторая жизнь, загадочное бытие, подобное бытию призрака или галлюцинации.

    Вот открывается занавес - и как бы падает четвертая стена, в пятисаженном пролете, как в колоссальном окне, встают живые картины мира. Идут облака по голубому небу, колышется рожь, и знойная даль маячит. Можете видеть все и всех, что и кого хотите - Эндорская волшебница продает свои чудеса по метрам. Хотите видеть себя - ребенком, - юношею, - пройти всю жизнь? Хотите видеть тех, кто умер, - вот они входят покорно, сотрят, улыбаются, и с вами - с вами же, вошедшим в ту же дверь - садятся за стол. Но о том, ккой переворот в психологии, в самых основах мышления произчедет будущий Кинемо, - я здесь говорить не стану. Вернемся к театру. Представьте теперь, что перед этим зеркалом прошло какое-нибудь сценическое, нарочитое представление, что зеркало было поставлено перед сценой какого-нибудь знаменитого и большого театра с знаменитыми актерами, - ведь он так полностью все и возвратит, все повторит, все даст и будет давать бесконечно. Все возвратит, - кроме слова. И не будет ни "техники", ни мертвых фигур - будет вторая, отраженная, загадочная жизнь.

    И вот, когда кинемо станет таким чародеем, - он спокойно отберет у театра его действие и его "зрелище". Ни о каком сопротивлении не может быть и речи. Если театр захочет бороться руками живописца, создаст какие-нибудь особенные чудеснейшие декорации - Кмнемо уворует декорации полностью; но зато, кроме декораций, он сможет даьт и подлинное, чего театр дать не в силах. Что же касается действия, то в этом отношении преимущества Кинемо, владеющего всем пространством мира, способного к мгновенным перевоплощениям, властелина, могущего в любой момент привлечь к своему действию тысячи людей, автомобили, аэропланы, горы и моря, - бесспорны и очевидны. Где бы действие ни происходило, в какие необычные и всякие формы оно бы ни облеклось - везде настигнет его Кинемо и захватит на свой волшебный экран.

    Больше того. Как ни стремился театр к действию - ограниченный, он мог давать его только в самых ограниченных видах, как ни стремился к движению - мог давать его только в пределах тех десяти саженей, что отводятся под сцену. А так как, кроме театра, другого учителя действия у нас нет и не было, то мы и не знаем цлой области действий, - связанных, например, с личным участием в какой-нибудь отчаянной экспедиции. Описанием таких действий полны некоторые романы (хотя бы Дж. Лондона), но мы их не видели, и мы их не знаем. И кинематографу суждено будет открыть эту новую область, расширить наше представление о действии до новых, непредвиденных пределов.

    Фантазирую дальше. Нет пределов для авторской воли, творящей действие, обогатилось воображение - и вот нарождаются какие-то новые кинемо-драматурги, ещ еневедомые таланты и гении. Кинемо-Шекспир, отбросив стеснительное слово, так углубляет и расширяет действие, находит для него столь новые и неожиданные комбинации, что оно становится выразительно, как речь, а в то же время убедительно той несравненной убедительностью, какая присуща только видимому и осязаемому. Одновременно с Кинемо-Шекспиром возникает несколько огромных, страшно богатых театров, в которых подвизаются новые актеры - гении внешней изобразительности, мимики и пластики, лицедеи, научившиеся и вспомнившие старое доисторическое искусство: все выразить лицом и движением. И наряду с этими Кинемо-Шекспирами, творцами новой кинемо-драмы, и с этими Кинемо-художественными театрами, гениальными исполнителями новой авторской воли - по всему миру, в самых глухих и потайных уголках его, разбросаны мииллионы сцен, теперешних кинемо-сараев, требующих для своего обордования гроши денег и трех человек да чемодан с пленками.

    Чудеспый Кинемо!.. Если высшая и святая цель искусства - создать общение между людьмми и их одинокими душами, то какую огромную, невообразимую, социально-психологическую задачу суждено осуществить этому художественному апашу современности! Что рядом с ним - воздухоплавание, телеграф и телефон, сама печать. Портативный, укладывающийся в коробочку - он по всему миру рассылается по почте, как обыкновенная газета. Не имеющий языка, одинаково понятный дикарям Петербурга и дикарям Калькутты, - он воистину становится гением интернационального общения, сближает концы земли и края душ, включает в единый ток вздрагивающее человечество.

    Великий Кинемо!..- все он одолеет, все победит, все даст. Только одного он не даст - слова, и тут конец его власти, предел его могуществу. Бедный, великий Кинемо-Шекспир! - ему суждено начть собою новый род Танталов!



    VII



    Что же омтанется от современного театра, у которого будет отнято действие и зрелище, самые основы его существования, без которых кажется немыслимою никакая драматическая ткань? И не погибнет ли он совершенно, не в силах будучи преодолеть нового кинемо-театра, ни себя самого в лице своих законов, издревле установленного канона?

    Об этом надеюсь поговорить в следующем письме, настоящее же прошу позволения закончить шуткой. Останется театр или нет, это остается гадательным, но что сохранится навеки нерушимо кафешантан и театры с раздеванием - это факт. Ибо никогда и никакой зритель в подобном месте не удовлетворится дамой, которая только на экране и не может пойтр с ним поужинать.



    10 ноября 1912 г.







    ПИСЬМО ВТОРОЕ



    1



    За то короткое, сравнительно, время, которое прошло с напечатания первого моего письма, кинематограф отчаянно скакнул вперед. Вот быстрота! Он не идет приличной поступью, как другие изобретения - он несется; он плывет по воздуху, он расползается неудержимо, как чума: и никакие художественные карантины уже не в силах остановить его нашествие.

    Да, кажется, уже и пытаться перестали, сдались покорно на волю победителя. Еще актеры не успели сносить башмаков, в которых яростно топали на авантюирста Кинемо - а уже служат ему и пор
    Страница 9 из 18 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ]
    [ 1 - 10] [ 10 - 18]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.
| © Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.