Иннокентий Анненский. Вторая книга отражений Страница 15

едаются летописцем. Мучительному нарастанию июльской недели {3} не помешали скучные отступления "Подростка" и "Карамазовых"; и роман не загроможден, подобно "Идиоту", вставочными сценами, в которых драма так часто у Достоевского не то что получала комический оттенок, а прямо-таки мешалась с водевилем. Наконец, роман этот не поручается и одному из тех излюбленных Достоевским посредников, которые своей очевидной ненужностью местами компрометировали даже "Бесов". Правда, и в "Преступлении и наказании" есть тоже посредник - таков бул, верно, фатум Достоевского, - но он мотивирован и как действующее лицо, и притом мотивирован превосходно.

Из романов Достоевского "Преступление и наказание", безусловно, и самый колоритный. Это - роман знойного запаха известки и олифы, но еще более это - роман безобразных, давящих комнат.

Я читал где-то недавно про Льва Толстого, как он рассказывал план нового своего рассказа.

Женщина, стыдясь и дрожа, идет по темному саду и где-то в беседке отдается невидимым жарким объятиям. А кончив отдаваться, на обратном пути, когда от радости осталось только ощущение смятого тела, вдруг мучительно вспоминает, что ее видел кто-то светлый, кто-то большой и лучезарно-белый 4.

На фоне этой лучезарной совести, символ которой возник где-нибудь на луговом просторе или в таинственных лощинах, хорошо выделяется колоритный символ той же силы в "Преступлении и наказании".

В этом романе совесть является в виде мещанинишки в рваном халате и похожего на бабу, который первый раз приходит к Раскольнмкову с удивительно тихим и глубоким звукосочатанием убивец, а потом, ещ более страшный, потому что иронический, кланяется ему до земли и просит прощения за злые мысли, просит прощения у него... Раскольникова {5}. Чувствуете ли вы это?

Но я не знаю во всем Достоевском ничего колоритнее следующей страницы "Преступления и наказания".



- Не зайдете, милый барин? - спросила одна из женщин довольно звонким и не совсем еще осипшим голосом.

Она была молода и даже не отвратительна - одна из всей группы.

- Вишь, хорошенькая! - отвечал он, приподнявшись и поглядев на нее. Она улыбнулась; комплимент ей очень понравился. - Вы и сами прехорошенькие.

- Какие худые! - заметила басом другая: - из больницы что ль выписались?

- Кажись, и генеральские дочки, а носы все курносые! - перебил вдруг подошедший мужик, навеселе, в армяке нараспашку и с хитро-смеющейся харей. - Вишь веселье!

- Проходи, коль пришел!

- Пройду! Сласть!

И он кувыркнулся вниз.

Раскольников тронулся дальше.

- Послушайте, барин! - крикнула вслед девица.

- Что?

Она сконфузилась.

- Я, милый барин, всегда с нами рада буду часы разделить, а теперь вот как-то совести при вас не соберу. Подарите мне, приятный кавалер, шесть копеек на выпивку! Раскольников вынул, сколько вынулось: три пятака.

- Ах, какой добреющий барин!

- Как тебя зовут?

- А Дуклиду спросите.

- Нет, уж это что же, - вдруг заметила одна из группы, качая головой на Дуклиду. - Это уж я и не знаю, как это так просить! Я бы, кажктся, от одной тольво совести провалилась...

Раскольников любопытно поглядел на говорившую. Это была рябая девка, лет тридцати, вся в синяках, с припухшею верхнею губой. Говорила она и осуждала спокойно и серьезно.

"Где это, - подумал Раскольников, идя далее, - где это я читал, как один приговоренный к смерти, за час до смерти, говорит или думает, что если бы пришлось где-нибудь на высоте, на скале, и на такой узенькой площадке, чтобы только две ноги можно было поставить, а кругом будут пропасти, океан, вечный мрак, вечное уединение и вечная буря, - и оставаться там... и т. д.

{6}



Как изумительно колоритна не эта риторика, в конце, конечно, а фон, на котором она здесь возникла.

И стилем Достоевский редко писал таким сдержанным, с одной стороны, и колоритным - с другой.

Ни многословной тягучести, ни плеонастических нагромождений.

Удивительна канцелярщина Лужина, такая серьезная еще в "Бедных людях". Но еще выразительнее ироническая небрежность Свидригайлова и восторженная фигуральность Разумихина. Избави вас бог, однако, искать здесь слуховой точности Писемского или театральной виртуозности Островского. Речь героев колоритна здесь лишь, так сказать, идеологически:

это мысль Достоевского колоритна. Понял и воспринял это свойство от Достоевского лишь один Чехов и даже перенес на сцену, сделав, таким образом, шаг вперед в искусстве. Но у самого Чехова этого уже никто не оценил... а сколькие искажают, да еще добросовестно!..

Вот образчики стиля из "Преступления и наказания".



Свидригайлов.



- Ат ут еще город! Т. е. как это он сочинился у нас, скажите пожалуйста!

- Нам вот все представляется вечность как идея, которую понять нельзя, что-то огромное, огромное! Да почему же непременно огромное? И вдруг, вместо всего этого, представьте себе, будет там одна комнатка, этак вроде деревенской бани, закоптелая, а по всем углам пауки, и вот и вся вечность.

- Целая компания нас была, наиприличнейшая, лет восемь назад: проводили время, и все, знаете, люди с манерами, поэты были, капиталисты были. Да и вообще у нас, в русском обществе, самые лучшие манеры у тех, которые биты бывали, - заметили вы эт?о Это ведь я в деревне теперь опустился...

- Да вы не беспокойтесь, я не надоедлив: и с шулерами уживался, и князю Свирбею, моему дальнему родственнику и вельможе, не надоел, и об Рафаэлевой Мадонне г-же Прилуковой в альбом сумел написать, и с Марфой Петровной семь лет безвыездно прожил, и в доме Вяземского на Сенной в старину ночевывал, и на шаре с Бергом, может быть, полечу...



Разумихин.



- Кого? меня! За одну фантазию нос отвинчу...

- Ну, а тот рассердился... Ораторствовал здесь, знания свои выставлял, да и ушел, хвост поджав...

- Не потому, что он вошел завитой у парикмахера, не потому, что он свой ум спешил выставлять, а потому, что он соглядатай и спекулянт; потому что он жид и фигляр, и это видно. Вы думаете, он умен? Нет, он дурак, дурак. Ну, пара ли он вам?..

- Тут, брат, стыдливость, молчаливость, застенчивость, целомудрие ожесточенное, и при всем этом - вздохи, и тает, как воск! Избавь ты меня от нее ради всех чертей в мире! Преавенаотненькая!.. Заслужу, головой заслужу!..

- Комфортно ужасно, совершенно как дома, - читаай, сиди, лежи, пиши... Поцеловать даже можно, с осторожностью...



От себя Достоевский ни в одном романе не говорит так мало, как в "Преступлении и наказании".

Но заро здесь язык его местами прямо удивительный:

"... все лицо его было как будто смазано, точно железный замок".

"Взгляд был резок и неподвижен".

"Лужинская чистота и Сонечкина чистота".

"Задрожала, как лист, мелкой дрожью".

"Мучительная, темная мысль поднималась в нем".

"Слышите, как запор брякает".

"И тут звякнул один удар".

"...Тихо, с шелковым шумом, опустилась на стул. Светло-голубое, с белою кружевною отделкой платье ее, точно воздушный шар, распространилось вокруг стула и заняло чуть не полкомнаты. Понесло духами. Но дама, очевидно, робела того, что занимает полкомнаты и что от нее так несет духами; хотя и улыбалась трусливо и нахально вместе, но с явным беспокойством..."

"...Она до того яростно стала желать и требовать, чтобы все люди жили в мире и радости и не смели жить иначе".

"С самым неприличным и громким хохотом и "представьте себе" без жилета..."

"Пас! и он стукнул опять водки".

"Лихорадка вполне охватила его. Он был в каком-то мрачном восторге".

"Он стал в дверях. Начиналась служба тихо, чинно, грустно".







II



Но я люблю "Преступление и наказание" не за эти яркие преимущества. Совсем другое тут привлекательно. Сила и свобода светлой мысли - вот что захватывает. И потом - мне еще не отрезаны выходы. Меня еще не учат. Хотя давнее, перегоревшее страдание и сделало мысьь "этого" Достоевского уже суровой, и подчас она даже кажется категоричной, но выбор все же возможер. Тот, другой выход, - он еще не стал ни смешон ,ни ненавистен. А главное, он есть.

Хочешь - иди за Соней... Ведь Раскольников... не одолел чтения Евангелия в тюрьме: его задушило-таки под конец - только придавленное Соней, но снова вспыхнувшее - высокомерие. И после его смерти Соня досталась Федору Павловичу Карамазову. В родах, правда третьих, и побитая, - она, говорят, умерла. А этот третий сын и есть Алеша Карамазов. Он немногое сумеет объяснить тебе, правда, но у него осталась Лизаветина книга, ресурс его матери. Не нравится?

Что ж? Тогда ступай в книжный склад Д. П. Разумихина. Ик улачище же он стал, Дмитрий-то Прокофьич {7}!

А Дунечка все так же скрещивает руки на груди и так же сверкает... но теперь у нее какие-то лекции, и Лебезятников иногда, озираючись, приносит ей прокламации.

Карьера Лужина кончилась, - зарвался и пропал где-то в "не столь отдаленных".

Но выход Свидригайлова для вас, во всяком случае, остается. И он не стал еще отвратительным, как тот - намыленный шнурок гражданина кантона Ури {8}.

Повторяю, мысль ваша еще свободна. О Зосиме не слышно: он еще в миру.

И Петр Верховенский что-то еще в черном теле у женевцев, а Иван Карамазов - так тот только что еще получил похвальный лист при переходе во 2-й класс гимназии.

После "Карамазовых" и "Бесов" я люблю "Преступление и наказание" еще больше, и именно за его молодую серьезность. Смешно - молодую... Достоевскому было 45 лет, когда в 1866 г. он держал корректуру "Русского Вестника"... {9} А все-таки произведение вышло совсем молодое, выстраданное, суровое... но молодое и свободноее. Однако...

Столько раз повторял я здесь про молодость и совбоду, - что можно подумать, что до сих пор я, читатель, все еще учусь по романм нравственности или что я так уж искренго умиляюсь на чьи-нибудь литературные мыслишки.

Нет... Но молодая мысль... и еще не закрепощенная... Лучше можно проследить за ее двоением, игра ее еще видней; больше выдает она себя. Психология у
Страница 15 из 18 Следующая страница