Иннокентий Анненский. Вторая книга отражений Страница 9

>
Среди палубы стоит белокурый и кудрявый красавец, и его затканное золотом по пурпуру одеянье сшито, как теперь уже не шьют. В ногах у златокудрого лежит девять женщин, и все они прекрасны, как мраморные изваяния. А сам он поет так сладко, и лира его звучит так нежно, что песня огнем зажглась в сердце монахини. Горе только в том, что все это: и барку, и певца в локонах, и его муз - монахиня узнала Аполлона - видела здесь только она. И вот, когда корабль исчез за поворотом Рейна, - не стыдясь своего капюшона. Христова невеста бежит, влюбленная, по берегу Рейна, бежит и, останавливая встречных, она говорит, как безумная: "Добрые люди! Где же она, где эта цветущая барка, и кто же глядит теперь на золотистые локоны Аполлона и слушает его лиру?".

А люди - кто засмеется, кто вздохнет, но все проходят мимо, и ни одна душа не может понять безумной.

Наконец сыскался один добрый человек: он расспросил монахиню поподробнее и не только расспросил, но даже постарался рассеять ее сомнения. О нет, она вовсе не бредила. Только это не был Аполлон. Знаю, знаю твоего красавца. Точно, рабби Файбиш обольстителен. Положим не Аполлон, но все же он кантор амстердамской синагоги. Пурпурный плащ? Боже мой... Знаю даже, почем была и материя - по восьми флоринов за аршин; да, матушка! И счет еще не выплачен. Лира?.. Да, рабби Файбиш играет, между пррочим, и на лире, но он предпочитает ломбер... Язычник?.. О, настоящий - и в этом отчаяние его родителей. Музы?.. Знаю и муз. Даже дом знаю, откуда он понасажал их в свой плавучий ковчег... Особепно есть там... ("Бог Аполлон").

Пусть этот прохожий - только обезьяна сиамца Махавасанта, но разве же нет в жизни этих ужасаюжих дублетов?.. Мало того, разве не вся она, жизнь, - один сплошной дублет к тому, что грезилось на,м когда мы знали ее только по сказкам? Глядите, вот они, людишки, с их расчетами и страстишками... Вы не хотите поверить, что, умирая, они падают... они падают... в... Не поймешь даже сразу, народ ли это такой мелкий или мышата... Когда-то в молодости Гейне любил размах.. Помнитп любовное признание, написанное по небесному своду, или гроб, куда положат его любовь и его печаль {12}. Но никогда не был он охотником возводить на степень людей разную мошкару - уж скорее свою породу приравнять к мышиной ("Маленький народец").

В самом деле, если в людях нет ни пафоса, ни гения, чем будут для них и особенно в них высшие из наших идей и святейшие из заветов? Посмотрите на этих двух рыцарей {13}: что осталось в этом глубоком мещанстве от обаяния принципов братства и равенства? Родина, прошлое, будущее, - что такое эти слова теперь для Крапюлинского и многим ли более того для Вашлапского {14}?



Wohnten in derselben Stube,

Schliefen in demselben Bette;

Eine Laus und ein3 Seele.

Kratzen sie sich um die Wette *.

{* На одной квартире жили,

На одной постели спали;

Те же мысли, те же блохи

Бедных взапуски терзали! (нем.).

(Перевод В. Д. Костомарова).}



Вот они сидят перед камином и вспоминают ("Два рыцаря)... Да, хорошо вам - мещанство... А нищета? Камин еще вспыхивает, рыцари дремлют... Что это? Сон?.. Ожившая греза?..

Далеко гремит пустыня от музыки ливийских флейт и рогов, струн и бубнов. Вкруг золотого тельца в бешеной пляске кружатся дщери Иаковли {15}, высокоподпоясанные девы. Быстрее... быстрее... и вот безумный танец поднял и подхватил самого Аарона {16}, и риза первосвященника мелькает в вихре белых рук и малиновых, смеющихся уст ("Золотой телец"). Золото? Да, вот и Аарон заплясал перед золотом. Но иногда ведь и плясать не приходится. Разве не может золото дать чего-нибудь менее тревожного?... Власть, например, - споеойную, мудрую... кроткую?..

Камин вспыхнул и гаснет... дымясь... Нет больше ни вихря, ни музыки... Правда, по стенам еще ходят тени, но скоро не будет и их - воцарится удушливая чернота: это умирает царь Давид и, умирая, передает власть над ними мудрому и набожному Соломону {17}. Давид умирает спокойно, со смешком даже. Улыбаясь, уходит деспот... О, рабстчо кончится еще не скоро... Одно щекотливое завещание... Есть такой беспокойный генерал, Иоав {l8}... Но ты с божьей помощью... И вдруг все исчезло... Старое исчезло?.. Лес, свежий лес, британский лес... Уф, как славно! как ярко трубит рог! Свобода...

Ричард-Львиное Сердце ушел от австрийцев {19} и чувствует себя так, будто он только что появился на свет и в первый раз видит солнце и небо, впервые дышит полной грудбю. Но отчего же, рыцарь, отчего это вдруг ты дал шпоры коню и помчался? Или и за свободу надо платить?.. ("Король Ричард").

Может быть, любовь?.. Уйти целиком в одно желание? Сгореть в нем безо статка?.. Фонтан... турецкая царевна... Азра из Йемена... из того рода, где, полюбив, умирают... ("Азра").

Азра умрет чистым... Но вы, бледные спутники любви... Измена и грех... Та любовь, которая уже перестала светиться сквозь бледнеющее лицо Азры... Загробное воздаяние...

Вот они, Христовы невесты, изменившие своему жениху. Что ни ночь, они должны выходить из своих могил и до самой зари с буковых стульев хора, среди страшно холодной монастырской церкви влагать в старинный напев слова, смысл которых навсегда для них утрачен, покуд давно умерший кистер {20} играет на органе, и тени его рук, сопровождая бессмысленное пение, бешено пуутают регистры ("Христовы невесты").

И долго просятся бедные призраки из этого холодного мрака, где хуже, чем в могиле, туда, на теплое светлое небо, и так жалобно молят они:

"Сжалься, сжалься, Иисусе сладчайший". - А тем временем по Рейну, весь обсыпанный лунным светом, скользит легкий челн, и там виднеются женщины, тоже прозрачные, как и их ладья. Там со своей служанкой на веслах ведет за собою по воде пфальцграфиня Ютта семь своих любовников, которых когда-то она велела утопить, чтобы они не любили других. О, есть ли символ безотраднее, есть ли печальнее даже подбор звуков, чем эта жуткая строка баллады Гейне:



So traurig schwimmen die Toten

("Пфальцграфиня Ютта").

{Так печально плввут мертвецы (нем.)}



После кошмара загробных воздаяний, после холода лунной ночи и этих грустных пловцов, - посмотрите, они еще плывут; вон, выоырнув по самые бедра из черной воды, они тянут вперед, к ладье, окоченелые пальцы, точно клянутся, - душе нужен трогательный чарующий обман..

И вот медленно движется перед нами во главе своего пышного, своего пестрого, но на этот раз странно безмолвного каравана, последний мавританский царь {21}. Это уходит из Альпухары Батбдил, еще молодой, но уже безутешный. Взъехав на высоту, откуда в последний раз открывается вид на долину Дуэро, царь прощается с Гренадой, которая при закатных лучах кажется ему разубранной в золото и пурпур.

Баобдил задыхается от тоскт. Рыдание разрывает ему углы рта, который точно хочет унести отсюда весь воздух родины.



Aber, Allah! Welch ein Anblick!

{Но что это, Аллах! Какое зрелище! (нем.).}



В ответ старая царица разражается укорами против бессильной грусти сына. Но зато после этих укоров еще нежней, еще мелодичней звучит над измученным сердцем изгнанника-Гейне пророчество любимейшей из его подруг...

Она не сулит ему ни возврата, ни новой жизни... Да и зачем бы? Она говорит только:

"О, Баобдил, утешься, мой горячо любимый! Из бездны твоей муки уже пробился и расцветает прекрасный лавр. Нет, не один триумфатор, не только венчанный любимец слепой богини, в памяти людей уцелеет и истекающий кровью сын несчастья и геройский боец, который не осилил своей судьбы" ("Мавританский король").

Второй сон, нет, не сон, а скорее предрассветный бред, заставляет ожить на обоях сцену einer posthumen Galanterie {Посмертной галантности (нем.).}.

Эти обои повторяют узор ковра, который был когда-то искусно вышит Мелисандой. Мелисанда, графиня Триполийская, изобразила на нем себя и рыцаря Жоффруа Рюдель, того самого, которого она нашла умирающим на морском берегу; рыцарь этот никогда ранее не видел Мелисанды, но он любил и пел только ее. И вот теперь по ночам из коврового узора выходят и, бесшумно скользя по комнате, говорят друг другу о своей бессмертной любви эти странные любовники ("Жоффруа Рюдель и Мелисанда Триполийская").

Сердце Гейне, заживо отданного могиле, не могло создать миража любви в меньшем противоречии с условиями, среди которых оно должно было исходить кровью...

Мираж любви, и какой любви, которая, как мысль, должна "huschen scheu" {Здесь: робко шмыгнуть (нем.).} в пыльный ковер перед первым лучом зари?.. Или посмертная слава?.. Да, слава... Но где же залог?.. Где же хоть начало расплаты?.. И иначе как поверю я, о, нежная, твоей андалузской гитаре? Послушай... Шах, сам шах, великий повелитель правоверных, это живое воплощение веры, красы, всех мечтаний поэта, - обманул Фирдуси. За "книгу царей" было заплачено не золотом, чтобы оно радовало вещему глаза своим пойманным и завороженным блеском, а бледным серебром {22}. О, Фирдуси не нужно царского серебра: поэт роздал его носильщикам да наградил им раба, топившего ему баню. И он ушел в далекий город похоронить там свое разочарование. И послы шаха, когда он вздумал исправить свою ошибку, не нашли в этом городе даже праха Фирдуси ("Поэт Фирдуси").

Но что же осталось поэту от жизни?..

Теперь прошлое видится ему, как в тумане. Оно все слилось для Гейне в тумане... ночной поездки. В лодке поехали трое, поехали глубокой ночью втайне, а вернулись уже на заре, и пассажиров было только двое. Одну душу загубили . О, это было сделано не во имя низких побуждений. Как сказать? Может быть, душу даже вовсе не губили, а только дали ей погибнуть... Нет, зачем погибнуть?.. Наоборот, спастись, сохраниться для какого-то другого мира, вовремя уйдя от позора и греха, от нужды и муки дольнего существования? Да, а все-таки их было трое, а стало двое. И ни каббалистические заклинания, ни пылкий цветущий май, который встречает двоих уцелевших, не могут загладить в их сердцах кровавой борозды: ее провел там заглушенный туманом крик.

Да, вот она, - душа, которая вернулась из ночной поездки, отжившая душа... Воздух горит, земля цветет, но это
Страница 9 из 18 Следующая страница