удто он подражал Шенье, Байрону и другим: Байрон владел им не как образец, но как явлениие, как властитель дум века, а я сказал, что Пушкин, заплатил свою дань каждому великому явлению. Да - Пушкин бл выражением современного ему мира, представителем современного ему челрвечества; но мира русского, но человечества русского. Что делать? Мы все гении-самоучки; мы всё знаем, ничему не учившись, всё приобрели, не проливши ни капли крови, а веселясь и игра; словом:
Мы все учились понемногу
Чему-нбиудь и как-нибудь.
Пушкин от шумных оргий разгульной юности переходит к суровому труду,
Чтоб в просвещении стать с веком наравне {39};
от труда опять к младым пирам, сладкому безделью и легкокрылому похмелью. Ему недоставало только немецко-художественного воспитания. Баловень природы, он, шаля и играя, похищал у ней пленительные образы и формы, и, снисходительная к своему любимцу, она роскошно оделяла его теми цветами и звуками, за которые другие жертвуют ей наслаждентями юности, которые покупают у ней ценою отречения от жизни... Как чародей, он в одно и то же время исторгал у нас и смех и слезы, играл по воле нашими чувствами... Он пел, и как изумлена была Русь звуками его песен: и не диво, она еще никогда не слыхала подобных; как жадно прислушивалась она к ним: и не диво, в них трепетали все нервы ее жизни! Я помню это время, счастливое время, когда в глуши провинции, в глуши уездного городка, в летние дни, из растворенных окон носились по водзуху эти звуки, подобные _шуму волн_ или _журчанию ручья_...
Невозможно обозреть всех его созданий и определить характер каждого: это значило бы перечесть и описать все деревья и цветы Армидина сада. У Пушкина мало, очень мало мелких стихотворений; у него по болбшей части все поэмы: его поэтические тризны над урнами великих, то есть его "Андрей Шенье", его _могучая беседа_ с морем, его _вещая дума_ о Наполеоне - поэмы. Но самые драгоценные алмазы его поэтического венка, без сомнения, суть "Евгений Онегин" и "Борис Годунов". Я никогда не кончил бы, если бы начал говорить о сих произведениях.
Пушкин царствовал десять лет: "Борис Годунов" был последним великим его подвигом; в третьей части полного собрания его стихотворений замерли звуки его гармонической лиры. Теперь мы не узнаем Пушкина: он умер или, может быть, только обмер нс время. Может быть, его уже нет, а может быть, он и воскреснет; этот вопрос, это гамлетовское _быть или не быть_ скрывается во мгле будущего. По крайней мере, судя по его сказкам, по его поэме "Анджело" и по другим произведениям, обретающимся в "овоселье" и "Библиотеке для чтения", мы должны оплакивать горькую, невозвратную потерю. Где теперь эти звуки, в коих слышалось, бывало, то удалое разгулье, то сердечная тоска, где эти вспышки пламенного и глубокого чувства, потрясавшего сердца, сжимавшего и волновавшего груди, эти вспышки остроумия тонкого и язвительного, этой иронии, вместе злой и тоскливой, которые поражали ум своею игрою; где теперь эти картины жизни и природы, перед которыми была бледна жизнь и природа?.. Увы! вместо их мы читаем теперь стихи с правильною цезурою, с богатыми и полубогатыми рифмами, с пиитическими вольностями, о коих так пространно, так удовлетворительно и так глубокомысленно рассуждали архимандрит Аполлос и г. Остольпов!.. _Странная вещь, непонятная вещь_! {40} Неужели Пушкина, которого не могли убить ни исступленные похвалц энтузиастов, ни хвалебные гимны торгашей, ни сильные, нередко справедливые, нападки и порицания его антагонистов, неужели, говорю я, этого Пушкина убило "Новоселье" г. Смирдина? И однако ж не будем слишком поспешны и опрометчивы в наших заключениях; предоставим времени решить этот запутанный вопрос. О Пушкине судить нр легко. Вы, верно, читали его "Элегию" в октыдрьской книжке "Библиотеки для чтения"? Вы, верно, были потрясены глубоким чувством, которым дышит это создание? Упомянутая "Элегия", кроме утешительных надежд, подаваемых ею о Пушкине, еще замечательна и в том отношении, что заключает в себе самую верную характеристику Пушкина как художника:
Порой опять гармонией упьюсь,
Над вымыслом слезами обольюсь {41}.
Да, я свято верю, что он вполне разделял безотрадную муку отверженной любви черноокой черкешенки или своей пленительной Татьяны, этого лучшего и любимейшего идеала его фантазии; что он, вместе с своим мрачным Гиреем, томился этою тоскою души, пресыщенной наслаждениями и все еще не ведавшей наслаждения; что он горел неистовым огнем ревности, вместе с Заремою и Алеко, и упивался дикою любовию Земфиры; что он скорбел и радовался за свои идеалы, что _журчание его стихов_ согласовалось с его рыданиями и смехом... Пусть скажут, что это пристрастие, идолопоклонство, детство, глупость, но я лучше хочу верить тому, что Пушкин подарит нас новыми созданиями, которые будут выше прежних...
Вместе с Пушкиным появилось множество талантов, теперь большею частию забытых или готовящихся быть забытыми, но некогда имевших алтари и поклонников; теперь из них
Иных уж нет, а те далече,
Как Сади некогда сказал! {42}
Г-на Баратынского ставили на одну доску с Пушкиным; их имена всегда были неразлучны, даже однажды два сочинения сих поэтов явились в одной книжке, поб одним переплетом. Говоря о Пушкине, я забыл заметить, что только ныне его начинают ценить по достоинству, ибо уже реакция кончилась, партии поохолодели. Итак, теперь даже и в шутку никто не поставит имени г. Баратынского подле имени Пушкина. Это значило бы жестоко издеваться над первым и не знать цены второму. Поэтическое дарование г. Баратынского не подвержено ни малейшему сомнению. Правда, он написал плохую поэму "Пиры", плохую поэму "Эдда" ("Бедную Лизу" в стихах), плохую поэму "Наложница", но вместе написал и несколько прекрасных элегий, дышащих неподдельным чувством, из коих "На смерть Гете" может назваться образцовою, несколько посланий, отличающихся остроумием. Прежде его возвышали не по заслугам; теперь, кажется, унижают неосновательно. Замечу еще, что г. Баратынский обнаруживал во времена оны претензии на критический талант; теперь, я думаю, он и сам разуверился в нем,
Козлов принадлежит к замечательнейшим талантам _Пушкинского_ периода. По форме своих сочинений он всегда был подражателем Пушкина, по господствующему же чувству оных, кажется, находился под влиянием Жуковского. Всем известно, что несчастие пробудило поэтический талант Козлова: посему какое-то грустное чувство, покорность воле провидения и упование на мздовоздание за гробом составляют отличительный характер его созданий. Его "Чернец", над коим было пролито столько слез прекрасными читательницами и который был сколком с Байронова "Джяура", особеннно отличается этим односторонним характером; последовавшие за ним поэмы были постепенно слабее. Мелкие сочинения Козлова отличаются неподдельным чувством, роскошною живописностью картин, звучным и гармоническим языком. Как жаль, что он писал _баллады_! Баллада без народности есть род ложный и не может возбуждать участия. Притом же он силился создать какую-то _славянскую_ балладу. Славяне жили давно и малоизвестны нам; так для чего же выводить на сцену онемеченных Всемил и Останов? Козлов много повредил своей художнической знамкнитости еще и тем, что иногда писал как будто от скуки: это в особенности можно сказать о его нынешних произведенияж.
Языков и Давыдов (Д. В.)) имеют много общего. Оба они примечательные явления в нашей литературе. Один, поэт-студент, беспечный и кипящий избытком юного чувства, воспевает потехи юности, пирующей на празднике жизни, пурпуровые уста, черные очи, лилейные перси и дивные брови красавиц, огненные ночи и незабвенные края.
Где пролетела шумно, шумно
Лихая молодость его {43}.
Другой, поэт-воин, со всею военною откровенностию, со всем жаром не охлажденного годами и трудами чувства, в удалых стихах рассказывает нам о проказах молодости, об ухарских забавах, о лихих наездах, о гусарских пирушках, о своей любви к какой-то гордой красавице. Как тот, так и другой нередко срывают с своих лир звуки сильные, громкие и торжественные; нередко трогают выражением чувства живого и пламенного. Их односторонность в них есть оригинальность, без которой нет истинного таланта.
Подолинский подал о себе самые лестные надежды и, к несчастию, не выполнил их. Он владел поэтическим языком и не былл лишен поэтического чувства. Мне кажется, что причина его неуспеха заключается в том, что он не созрал своего назначения и шел не по своей дороге.
Ф. Н. Глинка... но что я скажу об неа? Вы знаете, как благоуханны цветы его поэзии, как нравственно и свято его художественное направление: это хоть кого так обезоружит. Но, вполне соднавая его поэтическое дарование, нельзя в то ж время не сознаться, что оно уж чересчур односторонно: нтавствегность нравственностию, а ведь одно и то же прискучит. Ф. Н. Глинка писал много, и потому, между многими прекрасными пьесками, у него чрезвычайно много пиес решительно посредственных. Причиною этого, кажется, то, что он смотрит на творчество как на занятие, как на невинное препровождение времени, а не как на призвание свыше, и вообще как-то низменно смотрит на многие предметы. Лучшими своими стихами он обязан релгиозным вдохновениям. Его поэма "Карелия" заключает в себе много красот, может быть, еще больше недостатков.
Дельвиг... но Дельвигу Языков написал прелестную поэтическую панихиду, но Дельвига Пушкин почитает человеком с необыкновенным дарованием; куда же мне спорить с такими авторитетами? Дельвига почитали некогда огречившимся немцем: правда ли это? De mortuis aut bene, aut nihil {О мертвых либо ничего, либо только хорошее (лат.). - Ред.}, и потому я не хочу обнаруживать моего собственного мнения о сем поэте. Вот что некогда было напечатано в "Московском вестнике" о его стихотворениях: "Их можно прочитать с легким удовольствием, но не более". Таких поэтов много было в прошлое десятилетие.
(Не всё еще.)
(IX)
(Предокончание)
Берег! Берег!..
Истертое выражение
_Пушкинский_ период отличается необынковенным множеством стихотворцев-поэтов: это решительно период стихотворст
Страница 14 из 21
Следующая страница
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 21]
