Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 100

е двух с половиною лет состоялся обед их втроем.

Прокуковала стенная кукушка; лакей внес горящую супницу; Анна Петровна сияла довольством; Аполлон Аполлонович...-- кстати: глядя утром на дряхлого старика, не узнали бы вы этого безлетнего мужа, вдруг окрепшего, с выправкой, севшего тут за стол и взявшего каким-то пружинным движеньем салфетку; уже они сидели за супом, когда боковая дверь отворилась: Николай Аполлонович чуть подпудренный, выбритый, чистый, проковылял оттуда, присоединяясь к семейству в наглухо застегнутом

502

студенческом сюртуке с воротником высочайших размеров (наплминающим воротники александровской, миновавшей эпохи).

-- "Что с тобою, mon cher", -- вскинула к носу пенсне с аффектацией Анна Петровна,-- "ты я вижу, хромаешь?"

-- "А?.." -- Аполлон Аполлонович бросил на Коленьку взгляд и ухватился за перечницу.-- "В самом деле..."

Юношеским каким-то движением стал себе переперчивать суп.

-- "Пустяки, maman: я споткнулся... и вот ноет колено..."

-- "Не надо ли свинцовой примочки?"

-- "В самом, Коленька, деле",-- Аполлон Аполлонович, поднеся ложку супа ко рту, поглядел исподлобья,-- "с ушибами этими, в подколенном суставе, не шутят; ушибы эти неприятно разыгрываются..."

И -- проглотил ложку супа.

Николай Аполлонович, очаровательно улыбнувшись, принялся в свою очередь переперчивать суп.

-- "Удивительно материнское чувство",-- и Анна Петровна положила ложку в тарелку, выкатила детские свои, большие глаза, прижав голову к шее (отчего из-под ворота выбежал второй подбородок),-- "удивительно: он уже взрослый, а я еще, как бывало, беспокоюсь о нем..."

Как-то естественно позабылось, что два с половиною года она беспокоилась не о Коленьке вовсе: Коленьку заслонил им чужой человек, черномазый и длинноусй, с глазами, как два чернослива; естественно,-- и она позабыла, как два с лишним года этому чужому мужчине ежедневно повязывала она, там в Испании, галстух: фиолетовый, шелковый; и два с половиною года по утрам давала слабительное -- Гунияди Янос6.

-- "Да, материнское чувство: помнишь,-- во время твоей дезинтерии..." ("дезинтерии" -- говорила она).

-- "Как же, помню прекрасно... Вы -- о ломтиках хлеба?"

-- "Вот именно..."

-- "Последствиями дезинтерии",-- упирая на "и", пророкотал из тарелки Аполлон Аполлонович,-- "мой друг ты, как кажется, страдаешь и теперь?"

И проглотил ложку супа.

-- "Им-с... ягоды кушать... по сию пору вредно-с", -- раздался из-за двери голос Семеныча; выглянула его

503

голова: он оттуда подглядывал -- не прислуживал он.

-- "Ягоды, ягоды!" -- пробасил Аполлон Аполлонович и неожиданно всем он корпусом повернулся к Снменычу: верней к скважине двери.

-- "Ягоды",-- и зажевал он губами.

Тут служивший лакей (не Семеныч) заранее улчбнулся с таким точно видом, будто он хотел всем поведать:

-- "Будет теперь тут такое!" Барин же вскрикнул.

-- "А что, Семеныч, скажите: арбуз -- ягода?" Анна Петровна одними глазами повернулась на Коленьку: снисходительно и лукаво затаила улябку; перевела глаза на сенатора, так и застывшего по направлени к двери и, казалось, всецело ушедшего в ожиданье ответа на свой нелепый вопрос; глазами она говорила:

-- "А он все по-прежнему?"

Николай Аполлонович сконфуженно рукою хватался за ножик, за вилку, пока и бесстрастно, и четко из двери не вылетел голос, не удивленный вопросом:

-- "Арбуз, ваше высокопревосходительство, не ягода вовсе, а -- овощ".

Аполлон Аполлонович быстро перевернулся всем корпусом, неожиданно выпалив -- ай, ай, ай! -- свой экспромт:



Верно вы, Семеныч,

Старая ватрушка,--

Рассудили это

Лысою макушкой.



Анна Петровна и Коленька не поднимали глаз из тарелок: словом, было -- как встарь!

...............................................................

Аполлон Аполлонович после сцены в гостиной своим видом показывал им: все теперь вошло в норму; аппетитно кушал, шутил и внимательно слушал рассказы о красотах Испании; странное и грустное что-то поднималось у сердца; точно не было времени; и точно вчера это было (подумалось Коленьке): он, Николай Аполлонович, пятилетний; внимательно слушает он разговоры матери с гувернанткой (той, которую Аполлон Аполлонович выгнал); и Анна Петровна -- восклицает восторженно:

-- "Я и Зизи; а за нами опять -- два хвоста; мы -- на выставку; хвосты за нами, на выставку..."

-- "Нет, какая же наглость!"

504

Коленьке рисуется огроммное помещенье, толпа, шелест платьев и прочее (раз его на выставку взяли): в отдлаении же, повисая в пространстве, огромные, черно-бурые из толпы подплывают хвосты. И -- мальчику страшно: Николай Аполлонович в детстве не мог понять вовсе, что графиня Зизи называла хвостами своих светских поклонников.

Но нелепое воспоминание это о висящих в пространстве хвостах вызвало в нем заглушенное чувство тревоги; надо бы съездить к Лихутиным: удостовериться, что -- действительно...

Как так -- "действительно?".

В ушах у него раздавалось все тиканье часиков: тики-так, тики-так; бегала волосинка по кругу; уж конечно не бегала здесь -- в этих блещущих комнатах (например, где-нибудь под ковром, где любой из них мог ногою случайно...), а -- в выгребной, черной яме, на поле, в реке: стоит себе "ти-ки-так"; бегает волосинка по кругу -- до роковвого до часа...

Что за вздор!

Все это от ужасной сенаторской шутки, воистину грандиозной... в безвкусии; от того все пошло: воспоминание о черно-бурых хвостах, наплывающих из просрранства, и -- воспоминанье о бомбе.

-- "Что это, Коленька, ты какой-то рассеянный: и не кушаешь крема?.."

-- "Ах, да-да..."

...............................................................

После обеда похаживал он вдоль этого неосвещенного зала; зал светился чуть-чуть; и луной, и кружевом фонаря; здесь похаживал он по квадратикам паркетного пола: Аполлон Аполлонович; с ним -- Николай Аполлонович; переступали: из тени -- в кружево фонарного света; переступали: из светлого этого кружева -- в тень. С необычной доверчивой мягкостью, наклонив низко голову, Аполлон Аполлонович говорил: не то -- сыну, а не то -- сам себе:

-- "Знаете ли -- знаешь ли: трудное положение -- буть государственным человеком".

Повертывались.

-- "Я им всем говорил: нет, способствовать ввозу американских сноповязалок,-- не такая пустяшная вещь; в этом больше гуманности, чем в пространных речах.... Государственное право нас учит..."

505

Шли обратно по квадратикам паркетного пола; переступали; из тени -- в лунный блеск косякоы.

-- "Все-таки, гуманитарные начала нам нужны; гуманизм -- великое дело, выстраданное такими умами, как Джордано Бруно 7, как..."

Долго еще здесь бродили они.

Аполлон Аполлонович говорил надтреснутым голосом; сына брал иногда двумя пальцами за сюртучную пуговицу: прямо к уху тянулся губами.

-- "Они, Коленька, болтуны: гуманность, гуманность!.. В сноповязалках гуманности больше: сноповязалки нам нужны!.."

Тут свободной рукой охватил он талию сына, увлекая к окну,-- в уголок; бормотал и качал головой; с ним они не считались, не нужен он:

-- "Знаешь ли -- обошли!"

Николай Аполлонович не посмел себе верить; да, как все случилось есоественно -- без объясненья, без бури, без исповедей: этот шепот в углу, эта тоцовская ласка.

Почему ж эти годы он...-- ?

-- "Так-то, Коленька, мой дружок: будем с тобой откровеннее..."

-- "Что такое? Не слышу..."

Мимо окон пронзительно пролетел сумасшедший свисток пароходика; ярко пламенный, кормовой фонарик, как-то наискось, уносился в туман; ширились рубинные кольца. Так с доверчивой мягкостью, наклонив низко гтлову, Аполлон Аполлонович говорил: не то -- сыну,-- а не то -- сам себе. Переступали: из тени -- в кружево фонарного света; переступали: из светлого этого кружева -- в тень.

...............................................................

Аполлон Аполлонович -- маленький, лысый и старый,-- освещаемый вспышками догорающих угольве, на перламутровом столике стал раскладывать пасианс; два с половиною года не расклкдывал он пасиансов; так Анне Петровне запечатлелся он в памяти; было же это, тому назад -- два с половиною года: перед роковым разговором; лысенькая фигурка сидела за этим же столиком и за этим же пасиансом.

-- "Десятка..."

-- "Нет, голубчик, заложена... А весною -- вот что: не поехать ли нам, 506

Анна Петровна, в Пролетное" (Пролетное было родовым имением Аблеуховых: Аполлон Аполлонович не был в Пролетном лет двадцать).

Там за льдами, снегами и лесной гребенчатой линией он по глупой случайности едва не замерз, тому назад -- пятьдесят лет; в этот час своего одинокого замерзания будто чьи-то холодные палтцы погладили сердце; рука ледяная манила; позади него -- в неизмеримости убегали века; впереди -- ледяная рука открывала: неизмеримости; неизмеримости полетели навстречу. Рука ледяная!

И -- вот: она таяла.

Аполлон Аполлонович, освобождаясь от службы, впервые ведь вспомнил: уездные, сиротливые дали, дымок деревенек; и -- галку; и ему захотелось увидеть: дымок деревенек; и -- галку.



-- "Что ж, поедем в Пролетнео: там так много цветов".

И Анна Петровна, увлекаясь опять, взволнованно говорила о красотах альгамбрных дворцов 8; но в порыве восторга она позабыла, признаться, что сбивается с тона, что говорит она вместо я "м ы" и "м ы"; то есть: "я" с Миндалини (Манталини, -- так кажется).

-- "Мы приехали утром в прелестной колясочке, запряженной ослами; в упряжке у нас, Колечка, были вот такие вот большие помпоны; и знаете, Аполлон Аполлонович, мы привыкли..."

Аполлон Аполлонович слушал, перекладывал карты; и -- бросил: пасианса он не докончил; сгорбился, засутулился в кресле он, освещаемый ятким пурпуром угольев; несколько раз он хватался за ручку ампирного кресла, собираясь вс
Страница 100 из 102 Следующая страница