Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 101

кочить; все же вовремя соображал, видно, он, что совершает бестактность, обрывая словесный этот поток на неоконченной фразе; и опять падал в кресло; позевывал.

Наконец он плаксиво заметил:

-- "Я, таки: признаться -- устал"...

И пересел из кресла -- в качалку.

..............................................................

Николай Аполлонович вызввался свою мать довезти до гостиницы; выходя из гостиной, повернулся он на отца; из качалки -- увидел он (так ему показалось) -- грустныф взор, на него устремленный; Аполлон Аполлонович, сидя в кмчалке, чуть качалку раскачивал мановением головы и движеньем 507

ноги; это было последним сознатеьным восприятием; собственно говоря, более отца он не видел; и в деревне, и на море, и -- на горах, в горозах,-- в ослепительных залах значительных европейских музеев -- этот взгляд ему помнился; и казалося: Аполлон Аполлонович там прощался сознательно -- мановением головы и движеньем ноги: старое это лице, тихие скрипы квчалки; и -- взгляд, взгляд!



ЧАСИКИ



Свою мать Николай Аполлонович проводил до гостиницы; и после -- свернул он на Мойку; в окнах квартирки был мрак: Лихутиных не было дома; делать нечего: повернул он домой.

Вот уже прокьвылял в свою спальню; в совершеннейшей темноте постоял: тени, тени и тени; кружево фонарного света перерезало потолок; по привычке зажег он свечу; и снял с себя часики; рассеянно на них посмотрел: три часа.

Все тут сызнова поднялось.

Понял он,-- не осилены его страхи; уверенность, выносившая весь этот вечер, провалилась куда-то; и все -- стало зыбким; он хотел принять брому; не было брому; он хотел почитать "Откровение"; не былт "Откровения"; в это время до слуха его долетел отчетливый, беспокоющий звук: тики-так, тики-так -- раздавалось негромко; неужели -- сардинница?

И мысль эта крепла.

Но его не терзала она, а иное терзало: старое, бред-ное чувство; позабытое за день; и за ночь возникшее:

-- "Пепп Пеппович... Пепп..."

Это он, разбухая в громаду, из четвертого измерения проницал желтый дом; и несся по комнатам; прилипал безвидными поверхностями к душе; и душа становилась поверхностью: да, поверхностью огромного и бястро растущего пузыря, раздутая в сатурнову орбиту... ай-ай-ай: Николай Аполлонович отчетливо холодел; в лоб ему веяли ветры; все потом лопалось: стангвилось простым.

И -- тикали часики.

Николай Аполлонович протягивался к донимавшему звуку: искал места звука; поскрипывая сапогами, тихо крался к столу; тиканье становилось отчетливей; а у стола -- пропадало.

508

-- "Тики-так", -- раздавалось негромко из теневого угла; и крался обратно: от столика -- в уоол; тени, тени и тени; гробовое молчание...

Николай Аполлонович запыхался, метаясь с протянутой свечкой среди пляски теней; все ловил порхающий звук (так гоняются дети с сачками за желтеньким мотылечком).

Вот он принял верное направление; странный звук открывался; тиканье раздавалось отчетливо: миг -- накроет его (на этот раз мотылек не слетит). Где, где, где?

И когда он стал искать точки распространения звука, то он сразу нашел эту точку: у себя в животе; в самом деле: огромная тяжесть оттянула желудок.

Николай Аполлонович увидал, что стоит у ночного он столика; а на уровне живота, на поверхности столика, тикают... им же снятые часики; рассеянно на них посмотрел: четыре часа.

Он вошел в свои рамки (подпоручик Лихутин проклятую бомбу унес); пропадало бредное чувств; пропадала и тяжесть в желудке; быстро скидывал сюртучную пару; с наслаждением отстегнул и крахмалы: воротничочек, сорочку; стащил он кальсоны: на ноге, где колено, выдавался кровпвый подтек; и колено распухло; уж и ноги ушли в белоснежную простыню, но -- задумался, склонившись на рууку; четко белые выделялись на белом черты иконописного лика.

И -- свечка потухла.

Часы тикали; совершенеая темнота окружила его; в темроте же тиканье запорхало опять, будто снявшийся с цветка мотылечек: вот -- и здесь; вот -- и там; и -- тикали мысли; в разнообразных местах воспаленного тела -- мысли билися пульсами: в шее, в горле, в руках, в голове; в солнечном сплетении даже.

По телу забегали пульсы, нагоняя друг друга.

И отставая от тела, они были вне тела, во все стороны от него образуя бьющийся и сознательный контур; н пол-аршина; и -- более; тут совершенно отчетливо понял он, что ведь мыслит не он, то есть: мыслит не мозг, а вне мозга очерченный, бьющийся этот сознательный контур; в контуре этом все пульсы, или проекции пульсов, превращались мгновенно в себя измышлявшие мысли; в глазном яблоке, в свою очередь, происходила бурная жизнь; обыкновенные точки, видные на свету и

509

проецированные в пространство,-- теперь вспыхнули искрами; выскочили из орбит в пространство; заплясали вокруг, образуя докучные канители, образуя роящийся кокон -- из светоч: на пол-аршина; и -- более; это -- и было пульсацией: теперь она вспыхнула.

Это и были рои себя мысливших мыслей.

Паутинная ткань этих мыслей -- понял он -- мыслит-то вовсе не то, что хотелось бы мыслить обладптелю этой ткани, то есть вовсе не то, что пытался он мыслить при помощи мозга, и что -- убежало из мозга (правду сказать,-- мозговые извилины только пужились; мыслей в них не было); мыслили только пульсы, рассыпаяся бриллиантами -- искорок, звездочек; на золотом этом рое пробежала какая-то светоножка, отдаваясь в нем утверждением.

-- "А ведь тикает, тикает..."

Пробежала другая...

Мыслилось утверждение того положения, которое мозг его отрицал, с которым боролся упорно: а сардинница -- здесь, а сардинница -- здесь; по ней бегает стрелочка; стрелочка бегать устала: добежит до рокового до пункта (этот пункт уже близок)... Световые, порхавшие пульсы бешено порассыпаличь тут, как рассыпаются искры костра, если ты по костру крепко грохнешь дубиной,-- порассыпались тут: обнажилась под ними какая-то голубая безвещность, из которой сверкающий центр проколол мгновенно покрытую испариной голову тут прилегшего человека, иглистыми своими и трепетавшими светами напоминая гигантского паука, прибежавшего из миров, и -- отражаясь в мозгу: --

-- и раздадутся непереносные грохоты, которые, может быть, ты не успеедь услышать, потому что прежде чем ударятся в бстабанную перепонку, будшеь ты с разорванной перепонкой (и еще кое с чем) --

-- Голубая безвещность пропала; с ней -- сверкающий центр под нвбегающей световой канителью; но безумным движеньем Николай Аполлонович из постели тут вылетел: пульсами обнрнулось мгновенно течение не им мыслимых мыслей; пульсы припали и бились: в виске, горле, шее, руках, а... не вне этих органов.

510

Он протопал босыми ногами; и попал не туда: не к двери, а -- в угол.

Светало.

Быстро он накинул кальсоны и протопал в темнеющий коридор: почему, почему? Ах, он просто боялся... Просто его охватило животное чувство за свою драгоценную жизнь; из коридора же не хотел он вернуться; мужества заглянуть в свои комнаты -- не имел; сызнова отыскивать бомбу уж не было ни силы, ни времени; в голове перепуталось все, и не помнил уж точно ни минуты, ни часа истечения срока: роковым оказаться мог -- каждый миг. Оставалось до белого дня здесь дрожать в коридоре.

И отойдя в уголок, он уселся на корточках.

Миги же истекали в нем медленно; казались минуты часами; уж и многие сотни часов протекли; коридор -- просипел; коридор -- просерел: наступал белый день. Николай Аполлонович все более убеждался во вздорности селя мысливших мыслей; мысли эти теперь очутились в мозгу; и мозг с ними справился; а когда он решил, что давн срок истек, версиф об уносе сардинницы подпоручиком как-то сама собой разлилась вкруг него парами блаженнейших образов, и Николай Аполлонович, сидя на корточках в коридоре, -- от безопасности ли, от усталости ли -- только, только: вздремнул он.

Он очнулся от скользкого прикосновения ко лбу; и открывши глаза, он увидел -- слюнявую морду бульдожки: перед ним бульдожка посапывал и повиливал хвостиком; равнодушно рукою отстранил он бульдожку и хотел было приняться за старое: продолжать там что-то такое; докрутить какие-то крутни, чтобы сделать открытие. И -- вдруг понял: почему это он на полу?

Почему это он в коридоре?

В полусне поплелся к себе: подходя к постели своей, еще он докручивал свои сонные крутни...

-- Грохнуло: понял все.

...............................................................

-- В долгие зимние вечера Николай Аполлонович многократно потом возвращался к тяжелому грохоту; это был особенный грохот, не сравнимый ни с чем; оглушительный и -- не трескучий нисколько; оглушительный и -- глухой: с металличнским, басовым, тяготящим оттенком; и все потом замерло.

...............................................................

511

Скоро послышались голоса, ног босых неровные топоты и тихое подвыванье бульдожки; телефон затрещал: наконец-то он приоткрыл свою дверь; в грудь ему рванудась струя холодная ветра; и лммонно-желтые дымы наполнили комнату; в струе ветра и в дымах совершенно нексати он споткнулся о какой-то расщеп; и скорее ощутил он, чем понял, что это -- кусок разорванной двери.

Вот и груда холодного кирпрча, вот и бегают тени: из дыма; пропаленные клочья ковров -- как попали они? Вот одна из теней, просунувшись в дымной завесе, на него грубо гаркнула.

-- "Эй, чего ты тут: в доме видишь несчастие!"

И еще раздавался там голос; и -- слышалось:

"Их бы всех, подлецов!"

"Это -- я", -- попытался он.

Ео перебили.

"Бомба..."

"Ай!"

"Она самая... разорвалась..."

"?"

"У Аполлона Аполлоновича... в кабинете..."

"?"

"Слава Богу, невредимы и целы..."

Мы напомним читктелю: Аполлон Аполлонович рассеянно в кабинетик себе из комнаты сына занес сардинницу; да и забыл о ней вовсе; разумеется, был он в неведенье о содержании сардинницы.

Николай Аполлонович по
Страница 101 из 102 Следующая страница