Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 102

дбежал к тому месту, где только что была дверь; и где двери -- не было: был огромный провал, откуда шел клубами дым; если бы заглянули на улицу, то увидели бы: собиралась толпа; городовой оттискивал ее с тротуара; а ротозеи смотрели, закинувши головы, как из черных оконных провалов да из прорезавшей трещины зловещие желтовато-лимонные клубы выбивали наружу.

..............................................................

Николай Аполлонович, сам не зная зачем, побежал от провала обраттно; и попал сам не зная куда...--

-- на белоснежной постели (так-таки на постельной подушке!) сидел Аполлон Аполлонович, поджимая голые ножки к волосатой груди; и был он в исподней сорочке: охватив руками колени, он безудержно -- не рыдал, а ревел;

512

в общем грохоте его позабыли; не было при нем ни лакея, ни даже... Семеныча; некому было его успокоить; и вот он, один-одинешенек... до надсаду, до хрипу...--

-- Николай Аполлонович бросился к этому бессильному тельцу, как бросается мамка посреди проездной мостовой к трехлетней упавшей каплюшке, которую ей поручили, которую позабыла она посреди проездной мостовой; но это бессильное тельце -- каплюшка -- при виде бегущего сына - как подскочит с подушки и -- как руками замашет с неописуемым ужасом и с недетскою резвостью.

И -- ка пустится в бегство из комнаты, проскочив в коридор!

Николай Аполлонович с криком "держите" -- за ней: за этою сумасшедшей фигуркой (впрочем, кто из них сумасшедший?); оба они понеслись в глубину коридора мимо дыма и рвани и жестов гремевших персон (что-то такое тушили); было жутко мелькание этих странно оравших фигурок -- в глубине коридора; развевалась в беге сорочка; топотали, мелькали их пятки; Николай Аполлонович пустился вдогонку с прискоком, припадая на правую ногу; за спадающую кальсонину ухватился рукой; а другой рукой норовил ухватиться за плщущийся край отцовской сорочки.

Он бежал и кричал:

"Погодите..."

"Куда?"

"Да постйте".

Добежавши до двери, ведущей в ни с чем не сравнимое место, Аполлон Аполлонович с уму непостижною хитростью уцепился за дверь; и быстрейшим образом очутился в том месте: улепетнул в это место.

Николай Аполлонович на мгновенье отпрянул от двери; на мгновенье отчетливо врезались: поворот головы, потный лоб, губы, бачки и глаз, блистающий, как расплавленный камень; дверь захлопнулась; све пропало: щелкнула за дверью задвижка; улепетнул в это место.

Николай Аполлонович колотился отчаянно в дверь; и просил -- до надсаду, до хрипу:

"Отворите..."

"Пустите..."

И --

"Ааа... ааа... ааа..."

Он упал перед дверью.

Руки он уронил на колени; голову бросил в руки; тут лишился чувств; топотом на него набежали лакеи. Поволокли его в комнату.

Мы ставим здесь точку.

Мы не станем описывать, как тушили пожар, как сенатор в сильнейшем сердечном припадке объяснялся с полицией: после этого объяснения был консилиум докторов: доктора нашли у него расширение аорты. И все-таки: в течение всех забастовочных дней в канцеляриях, кабинетах, министерских квартирах появлялся он -- изможденный, худой; убедительно погрохатывал его мощный басок -- в канцеляриях, кабинетах, министерскиз квартирах -- глухим, тяготящим оттенком. Скажем только: что-то такле ему доказать удалось. Арестовали кого-то там; и потом -- отпустили за ненахожденьем улик; в ход были пущены связи; и дело замяли. Никого не тронули больше. Все те дни его сын лежал в приступах нервной горячки, не приходя в сознание вовсе; а когда пришел он в себя, он увидел, что он -- с матерью только; в лакированном доме более не было никого. Аполлон Аполлонович перебрался в деревню и безвыездно просидел эту зиму в снегах, взявши отпуск без срока; и из отпуска выйдя в отставку. Предварительно сыну он приготовил: заграничный паспорт и деньги. Аблеухова, Анна Петровна, сопровжодала Николеньку. Только летом вернулась она: Николай Аполлонович не возвращался в Россию до самой кончины родителя.



Конец восьмой главы

514



ЭПИЛОГ



Февральское солнце на склоне 1. Косматые кактусы разбежались туда и сюда. Скоро, скоро уж из залива к берпгу прилетят паруса; летят они: острокрылатые, закачались; в кактусы ушел куполок.

Николай Аполлонович в голубой гондуре, в ярко-красной арабской чечье 2 застывает на корточках; предлиннейшая кисть упадает с чечьи; отчетливо вылепляется его силуэт с плоской крыши; под ним -- деревенская площадь и звуки "там-там"'а 3: ударяются в уши глухим тяготящим оттрнком.

Всюду белые кубы деревенских домишек; погоняет криками ослика раскричавшийся бербер; куча из веток серебится на ослике; бербер -- оливковый.

Николай Аполлонович не слушает звуков "там-там"'а; и не видит он бербера; видит то, что стоит перед ним: Аполлон Аполлонович -- лысенький, маленький, старенький,-- сидя в качалке, качалку качает мановением головы и движеньем ноги; это движение -- помнится...

Издали розовеет миндаль; тот гребенчатый верх -- ярко лилово-янтарный; этот верх -- Захуан4, а тот мыс -- карфагенский 5. Николай Аполлонович у араба снял домик в береговой, подтунисской деревен 6.

..............................................................

Под тяжестью снеговых, сверкающих шапок перегнулись еловые ветки: косматые и зеленые; впереди деревянное пятиколонное здание; через перила терассы сугробы перекинулись холмами; на них розовый отблеск от февральской зари.

Сутуловатая показалась фигурка -- в теплых валенках, варежках, опираясь на палку; приподнят меховой воиотник; меховая шапка надвинута на уши; пробирается по расчищенной тропке; ее ведут под руки; у ведущей фигуры в руках теплый плед.

На Аполлоне Аполлоновиче в деревне появились очки; запотевали они на морозе и не видно было сквозь них ни лесной гребенчатой дали, ни дымка деревенек, ни -- галки: видны тени и тени; между них -- лунный блеск косяков да квадратики паркетного пола; Николай

515

Аполлонович -- нежный, внимательный, чуткий,-- наклонив низко голову, переступает: из тени -- в кружево фонарного света; переступает: из светлого этого кружева -- в тень.

Вечером старичок у себя за стоолм посреди круглых рам; а в рамах портреты: офицера к лосинах, старушк в атласной наколке; офицер в лосинах -- отец его; старушка в наколке -- покойная матушка, урожденная Сваргина. Старичок строчит мемыары, чтобы в год его смерти они увидели свет.

Они увидели свет.

Остроумнейшие мемуары: их знает Рочсия.

................................................................

Пламень солнца стремителен: багровеет в глазах; отвернешься, и -- бешено ударяет в затылок; и пустыня от этого кажется зеленоватой и мертвенной; впрочем -- мертвенна жизнь; хорошо здесь навеки остаться -- у пустынного берега.

В толстом пробковом шлеме с развитою по ветру вуалью Николай Аполлонович сел на кучу песку; перед ним громадная, трухлявая голова -- вот-вот -- развалится тысячелетним песчаником; -- Николай Аполлонович сидит перед Сфинксом часами 7.

Николай Аполлонович здесь два года; занимается в Булакском музее 8. "Книгу Мертвых" 9 и записи Манефона 10 толкуют превратно; для пвтливого ока здесь широкий простор; Николай Аполлонович провалился в Египте; ив двадцатом столетии он провидит -- Египет 11, вся культура,-- как эта трухлявая голова: все умерло; ничего не осталось.

Хорошо, что он занят так: иногда, отрываясь от схем, ему начинает казаться, что не все еще умерло; есть какие-то звуки; звуки эти грохочут в Каире: особенный грохот; напоминает он -- этот же звук: огдушительный и -- глухой: с металлическим, басовым, тяготящим оттенком; и Николай Аполлгнович -- тянется к мумиям; к мумиям привел этот "случай". Кант? Кант забыт 12.

Завечерело: и в беззорные сумерки груды Гизеха протянуты безобразно и грозно ; все расширено в них; и все от них -- ширится; во взвешенной в воздухе пыли загораются темно-карие светы; и -- душно.

Николай Аполлонович привалился задумчиво к мертвому, пирамидному боку.

...............................................................

516

В кресле, на самом припеке, неподвижно сидел старичок; огромными васильковыми он глазами все посматривал на старушку; ноги его были закутаны в плед (отнялись, видно, ноги); на колени ему положили гроздья белой сирени; старичок все тянулся к старушке, корпусом вылезая из кресла:

-- "Говорите, окончил?.. Может быть, и приедет?"

-- "Да: приводит в порядок бумаги..." Николай Аполлонович наконец монографию свою довел до конца.

-- "Как она называется?" И -- старичок просиял:

-- "Моногпафия называется... ме-емме... "О письме Дауфсехруты"" 14. Аполлон Аполлонович забывал решительно все: забывал названия обыкновенных предметов; слово ж то -- Дауфсехруты -- твердо помнил он; о "Дауфсехруты" -- писал оКленька. Голову закинешь наверх, и золото зеленеющих листьев там: бурно бушует: синева и барашки; по дорожке бегала трясогузочка.

-- "Он, говоришь, в Назарете?" 15

Ну и гуща же колокольчиков ! 16 Колокольчики раскрывали лиловые зевы; прямо так, в колокольчиках, стояоо перенесное кресло; и на нем морщинистый Аполлон Аполлооович с непробритой щетиною, серебрящейся на щеках,-- под парусиновым зонтиком.

...............................................................

В 1913 году Николай Аполлонович продолжал еще днями расхаживать по полю, по лугам, по лесам, наблюдая с угрюмою ленью за полевыми работами; он ходил в картузе; он носил поддевку верблюжьего цвета; поскрипыва сапогами 17; золотая, лопатообразная борода разительно изменяла его; а шапка волос выделялась очтетливой совершенно серебряной прядью; эта прядь появилась внезапно; глаза у него разболелись в Египте; синие стал носить он очки. Голос его погрубел, а лицо покрылось загаром; быстрота движений пропала; жил одиноко он; никого к себе он не звал; ни у кого не бывал; видели его в церкви; говорят, что в самое последнее время он читал философа Сковонод
Страница 102 из 102 Следующая страница