Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 11

овеке спрашивал барин.

-- "Молодые люди бывают, вашество, редко-с..."

-- "Ну, а... молодые люди с усиками?"

-- "С усиками-с?"

-- "С черными..."

-- "С черными-с?"

-- "Ну да, и... в пальто..."

-- "Все приходят-с в пальто..."

-- "Да, но с поднятым воротником..." Что-то вдруг осенило швейцара.

-- "А, так это вы про того, который..."

-- "Ну да: про него..."

-- "Был однажды такой-с... заходил к молодому барину: только они были уж давненько; как же-с... наведываются..."

-- "Как так?"

-- "Да как же-с!"

-- "С усиками?"

-- "Точно так-с!"

-- "Черными?"

-- "С черными усиками..."

-- "И в пальто с поднятым воротником?"

-- "Они самые-с..."

Аполлон Аполлонович постоял с минуту как вкопанный и вдруг: Аполлон Аполлонович прошел мимо.

60

Лестницу покрывал бархатный серый ковер; лесрницу обрамляли, конечно, тяжелые стены; бархатный серый ковер покрывал стены те. На стенах разблистался орнамент из старинных оружий; а под ржаво-зеленым щитом блистала своим шишаком литовская шапка; искрилась крестообразная рукоять рыцарского меча; здесь ржавели мечи; там -- тяжело склоненные алебарды; матово стены пестрила многокольчатая броня; и клонились -- пистоль с шестопером 66.

Верх лестницы выводил к балюстраде; здесь с матовой подставки из белого алебастра белая Ниобея поднимала гор алебастровые глаза 67.

Аполлон Аполлонович четко расиахнул пред собою дверь, опираясь костлявой рукой о граненую ручку: по громадной зале, непомерно вытянутой в длину, раздавалась холодно поступь тяжелого шага.



ТАК БЫВАЕТ ВСЕГДА



Над пустыми петербургскими улицами пролетали едва озаренные смутности; обрывки туч перегоняли друг друга.

Какое-то фосфорическое пятно и туманно, и мертвенно проносилось по небу; фосфорическим блеском протуманилась высь; и от этого проблистали железные крыши и трубы. Протеуали тут зеленые воды Мойки; по одной ее стороне то же высилось все трехэтажное здание о пяти своих белых колоннах; наверху были выступы. Там, на светлом фоне светлого здания, медленно проходил Ее Величества кирасир; у него была золотая, блиставшая каска.

И серебряный голубь над каской распростер свои крылья .

Николай Аполлонович, надушенный и выбритый, пробирался по Мойке, запахнувшись в меха; голова упала в шинель, а глаза как-то чудно светились; в душе -- поднимались там трепеты без названья; что-то жуткое, сладкое пело там: словно в нем самом разлетелся на части буревой эолов мешок 6Э и сыны нездешних порывов на свистящих бичах в странные, в непонятные страны угоняли жестоко.

Думал он: неужели и это -- любовь? Вспомнил он: в одну туманную

61

ночь, выбегая стремительно из того вон подъезда, он пустился бежать к чугунному петербургскому мосту, чтобы там, на мосту...

Вздрогнул он.

Пролетел сноп огня: придсорная, черная пролетела карета: пронесла мимо светлых впадин оконных того самого дома ярко-красные свои, будто кровьюю налитые, фонари; на струе черной мойской фонари проиграли и проблистали; призрачный абрис треуголки лакея и абрис шинельных крыльев пролетели с огнем из тумана в туман.

Николай Аполлонович постоял перед домом задумчиво: колотилось сердце в груди; постоял, постоял -- и неожиланно скрылся он в знакомом подъезде.

В прежние времена он сюда входил каждый вечер; а теперь здесь он два с лишним месяца не переступал порога; и переступил, будто вор, он -- теперь. В прежние времена ему девушка в белом переднике дверь открывала радушно; говорила:

-- "Здравствуйте, барин" -- с лукавой улыбкою.

А теперь? Ему не выйдут навстречу; позвони он, та же девушка на него испуганно заморгает глазами и "здравствуйте, барин" не скажет; нет, звониться не станет он.

Для чего же он здесь?

Подъездная дверь перед ним распахнулась; и подъездная дверь звуком ущарилась в спину; тьма объяла его; точно все за ним отвалилось (так, вероятно, бывает в первый миг после смерти, как с души в бездну тления рухнет храм тела); но о смерти теперь Николай Аполлонович не подумал -- смерть была далека; в темноте, видно, думал он о собственных жестах, потому что действия его в темноте приняли фантастический отпечаток; на холодной ступени уселся он у одной входной двери, опустив лицо в мех и слушая биение сердца; некая черная пустота начиналась у него за спиою; черная пустота была впереди.

Так Николай Аполлонович сидел в темноте.

...............................................................

А пока онс идел, так же все открывалась Нева меж Александровской площадью70 и Миллионной; каменный перегиб Зимней Канавки показал плаксивый простор; Нева оттуда бросалась натиском мокрого ветра; вод ее замерцали беззвучно летящие плоскости, яростно отдавая в туман бледный блеск. Гладкие стены четырехэтажного дворцового бока, испещренного

62

линиями, язвительно проблистали луной.

Никого, ничего.

Так же все канал выструивал здесь в Неву холерную воды; перегнулся тот же и мостик; так же все выбегала на мостик еженощная женская тень, чтоб -- низвергнуться в реку?.. Тень Лизы? Нет, не Лизы, а просто, так себе,-- петербуржки; петербуржка выбегала сюда, не бросслась в Неву 71: пересекши Канавку, она убегала поспешно от какого-то желтого дома на Гагаринской набережной, под которым она каждый вечер стьяла и долго глядела в окно.

Тихий плеск остслся у нее за спиной: спереди ширилась площадь; бесконечные статуи, зеленоватые, бронзовые, пооткрывалися отовсюду над темно-красными стенами; Геркулес с Посейдоном 72 так же в ночь дозирали просторы; за Невой темная вставала громада -- абрисами островов и домов; и бросала грустно янтарные очи в туман; и казалось, что -- плачт; ряд береговых фонарей уронил огневые слезы в Неву; прожигалась поверхность ее закипевшими блесками.

Выше -- горестно простирали по небу клочкастые руки какие-то смутные очертания; рой за роем они восходили над невской волной, угоняясь к зениту; а когда они касались зенита, то, стремительно нападая, с неба кидалось на них фосфорическое пятно. Только в одном, хаосом не тронутом месте,-- там, где днем перекинулся тяжелокаменный мост,-- бриллиантов огромные гнезда протуманились сттранно там.

Женская тень, уткнув лицо в муфточку, пробежкла вдоль Мгйки все к тому же подъезду, откуда она вбыегала по вечерам и где теперь на холодной ступеньке, под дверью, сидел Николай Аполлонович; поодъездная дверь перед ней отворилась; подъездная дверь за нею захлопнулась; тьма объяла ее; точно все за ней отвалилось; черная дамочка помышляла в подъезде о таком все простом и земном; вот сейчас прикажет поставить она самоварчик; руку она уже протянула к звонку, и -- тогда-то увидела; какое-то очертание, кажется маска, подняллось перед ней со ступени.

А когда открылася дверь и подъездную темноту озарил на мгновение из двери сноп света, то вослкицание перепуганной горничной подтвердило ей все, потому что в открытой двери сперва показался передник и

63

перекрахмаленныи чепчик; а потом отшатнулись от двери -- и передник, и чепчик. В световой яркой вспышке открылась картина неописуемой странности, и черное очертание дамочки бросилось в открытую дверь.

У нее ж за спиною, из мрака, восстал шелесстящий, темно-багровый паяц с бородатою, трясущейся масочкой.

Было видно из мрака, как беззвучно и медленно с плеч, шуршащих атласом, повалили меха николаевки 73, как две красных руки томительно протянулися к двери. Тут, конечно, закрылася дверь, перерезав сноп света и кидая обратно подъездную лестницу в совершенную пустоту, темноту: переступая смертный порог, так обратно кидаем мы тело в потемневшую и только что светом сиявшую бездну.

...............................................................

Чрез секунду на улицу выскочил Николай Аполлонович; из-под полы шинели у негт болтался кусок красного шелка; нос уткнув в николаевку, Николай Аполлонович Аблеухов помчался по направлению к мосту.

...............................................................

Петербург, Петербург!

Осаждаясь туманом, и меня ты преследовал праздною мозговою игрой: ты -- мучитель жестокосердый; ты -- непокойный призрак; ты, бывало, года на меня нападал; бегал я на твоих ужасных проспектах и с разбега взлетал на чугунный тот мост, начинавшийся с края земного, чтоб вести в бесктайнюю даль; за Невой, в потусветной, зеленой там дали -- повосстали призраки островов и домов, обольщая тщетной надеждою, что тот край есть действительность и что он -- не воющая бескрайность, которая выгоняет на петербургскую улицу бледный дым облаков.

От островов тащатся непокойные тени; так рой видений повторяется, отраженный проспектами, прогоняясь в проспектах, отраженныхх друг в друге, как зеркало в зеркале, где и самое мгновение времени расширяется в необъятности эонов: и бредя от подъезда к подъезду, переживаешь века.

О, большой, электричеством блещущий мост!

Помню я одно роковое мгновенье; чрез твои сырые перила сентябревскою ночью перегнулся и я: миг,-- и тело мое пролетело б в туманы 74.

О, зеленые, кишащие бациллами воды!

64

Еще миг, обернули б вы и меня в свою тень. Непокойная тень, сохраняя вид обывателя, двусмысленно замаячила б в сквозняке сырого канальца; за своими плечами прохожий бы видел: котелок, трость, пальто, уши, нос и усы...

Проходил бы он далее... до чугунного моста.

На чугунном мосту обернулся бы он; и он ничего не увидел бы: над сырыми перилами, над кишащей бациллами зеленоватой водой пролетели бы лишь в сквозняки приневского ветра -- котелок, трость, уши, нос и усы 75.



ТЫ ЕГО НЕ ЗАБУДЕШЬ ВОВЕК!



Мы увидели в этой главе сенатора Аблеухова; увидели мы и праздные мысли сенатора в виде дома сенатора, в виде сына сенатора, тоже носящего в голове свои праздные мысли; видели мы, наконец, еще праздную тень -- незнакомца.

Эта тень случайно возникла в сознании
Страница 11 из 102 Следующая страница