Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 2

посторонитс и действительный тайный советник, потому что: запачкает трубочист".

-- "Вот оно как-с", -- всставил почтительно камердинер...

"Так-то вот: только есть должность почтеннее..." И тут же прибавил:

-- "Ватерклозетчика..."

-- "Пфф!.." ..........

13

-- "Сам трубочист перед ним посторонится, а не толькь действительный тайный советник..."

И -- глоток кофея. Но заметим же: Аполлон Аполлонович был ведь сам -- дейстсительнчй тайный советник.

-- "Вот-с, Аполлон Аполлонович, тоже бывало: Анна Петровна мне сказывала..."

При словах же "Анна Петровна" седой камердинер осекся.

...............................................................

-- "Пальто серое-с?"

-- "Пальто серое..."

-- "Полагаю я, что серые и перчатки-с?"

-- "Нет, перчатки мне замшевые..."

-- "Потрудитесь, ваше высокопревосходительство, обождать-с: ведь перчатки-то у нас в шифоьерке: полка б е -- северо-запад".

Аполлон Аполлонович только раз вошел в мелочи жизни: он однажды проделал ревизию своему инвентарю; инвентарь был регистрирован в порядке и устаговлена номенклатура всех полок и полочек; появились полочки под литерами: а, б е, ц е; а четыре стороны полочек приняли обозначение четырех сторон света 12.

Уложивши очки свои, Аполлон Аполлонович отмечал у себя на реестре мелким, бисерным почерком: очки, полка -- бе и СВ, то есть северо-восток; копию же с реестра получил камердинер, который и вытвердил направления принадлежностей драгоценного туалета; направления эти порою во время бессонницы безошибочно он скандировал наизусть.

...............................................................

В лакированнои доме житейские грозы протекали бесшумно; тем не менее грозы житейские протекали здесь гибельно: событьями не гремели они; не блистали в сердца очистительно стрелами молний; но из хриплого горла струей ядовитых флюидов вырывали воздух они; и крутились в сознании обитателей мозговые какие-то игры, как густые пары в герметически закупоренных котлах.



БАРОН, БОРОНА



Со стола поднялась холодная длинноногая бронза; ламповый абажур не сверкал фиолеттово-розовым тоном, расписанным тонко: секрет этой краски девятнадцатый век потерял; стекло потемнело от времени; тонкая роспись потемнела от времени тоже.

14

Золотые трюмо в оконных простенках отовсюду глотали гостиную зеленоватыми поверхностями зеркал; и вон то -- увенчивал крылышком золотощекий амурчик; и вон там - золотого венка и лавры, и розаны прободали тяжелые пламена факелов. Меж трюмо отовсюду поблескивал перламутровый столик.

Аполлон Аполлонович распахнул быстро дверь, опираясь рукой на хрустальную, граненую ручку; по блистающим плитам паркетиков застучал его шаг; отовсюду бросились горки фарфоровых безделушек; безделушечки эти вывезли они из Венеции, он и Анна Петровна, тому назад -- тридцать лет. Воспоминания о туманной лагуне, гондоле и арии, рыдающей в отдалении, промелькнули некстати так в сенаторской голове... Тотчас же глаза перевел на рояль он. С желтой лаковой крышки там разблисталимь листики бронзовой инкрустации; и опять (докучная память!) Аполлон Аполлонович вспомнил: белую петербургскую ночь; в окнах широкая там бежала река; и стояла луна; и гремела рулада Шопена: помнится -- игрывала Шопена (не Шумана) Анна Петровна... 13

Разблистались листики инкрустации -- перламутра и бронзы -- на коробочках, полочках, выходящих из стен. Аполлон Аполлонович уселся в ампирное кресло, где на бледно-лазурном атласе сиденья завивались веночки, и с китайского он подносика ухватился рукою за пачку нераспечктанных писем; наклонилась к конвертам лысая его голова. В ожиданьи лакея с неизменным "лошади поданы" углублялся он здесь, перед отъездом на службу, в чтение утренней корреспонденции. Так же он поступил и сегодня.

И конвертики разрывались: за конвертом конверт; обыкновенный, почтовый -- марка наклеена косо, нерзаборчивый почерк.

-- М"м... Так-с, так-с, так-с: очень хорошо-с..." И конверт был бережно спрятан.

-- "Мм... Просьба..."

-- "Просьба и просьба..."

Конверты разрывались небрежно; это -- со временем, потом: как-нибудь...

Конверт из массивной серой бумаги -- запечатанный, с вензелем, без марки и с печатью на сургуче.

15

-- "Мм... Граф Дубльве... Что такое?.. Просит принять в Учреждении... Личное дело..."

-- "Ммм... Ага!.."

Граф Дубльве, начальник девятого департамента, был противник сенатора и враг хуторского хозяйства 14.

Далее... Бледно-розовый, миниатюрный конвертик; рака сенатора дрогнула; он узнал этот почерк -- почерк Анны Петровны; он разглядывал испанскую марку, но конверта не распечатал:

-- "Мм... деньги..."

-- "Деньги были же посланы?"

-- "Деньги посланы будут!!.."

-- "Гм... Записать..."

Аполлон Аполлонович, думая, что достал карандашик, вытадил из жилета костяную щеточку для ногтей и ею же собирался сделать пометку "отослать обратно по адресу", как...

-- "?.."

-- "Поданы-с..."

Аполлон Аполлонович поднял лысую голову и прошел вон из комнаты.

...............................................................

На стенах висели картины, отливая мссляным лоском; и с трудом через лоск можно было увидеть француженок, напоминавших гречанок, в узких туниках былых времен Директории 15 и в высочайших прическах.

Над роялем висела уменьшенная копия с картины Давида "Distribution des aigles par Napolon premier" 16. Картина изображала великого Императора в венке и горностайной порфире; к пернатому собранию маршалов простирал свою руку Император Наполеон; другая рука зажимала жезл металлический; на верхушку жезла сел тяжелый орел.

Холодно было великолепье гостиной от полного отсутствия ковриков: блистали паркеты; если бы солнце на миг осветило их, то глаза бы невольно зажпурились. Холодно было гостеприимство гостиной.

Но сенатором Аблеуховым оно возводилось в принцип.

Оно запечатлевалось: в хозяине, в статуях, в слугах, даже в тигровом темном бульдоге, проживающем где-то близ кухни; в этом доме конфузились все, уступая место паркету, картинам и статуям, улыбаясь, конфузясь и глотая слова: угождали и кланялись, и кидались друг к друугу - на гулких этих

16

паркетах; и ломали холодные пальцы в порыве ебсплодных угодливостей.

С отъезда Анны Петровны: безмолвствовал агостиная, опустилась крышка рояля: не гремела рулада.

Да - по поводу Анны Петровны, или (проще сказать) по поводу письма из Испании: едва Аполлон Аполлонович прошествовал мимо, как два юрких лакейчика затараторили быстро.

-- "Письмо не прочел..."

-- "Как же: станет читать он..."

-- "Отошлет?"

-- "Да уж видно..."

-- "Эдакий, прости Господи, камень..."

-- "Вы, я вам скажу, тоже: соблюдали бы вы словесную деликатность".

...............................................................

Когда Аполлон Аполлонович спускался в переднюю, то его седой камердинер, спускаясь в переднюю тоже, снизу вверх поглядывал на почтенные уши, сжимая в руке табакерку -- подарок министра.

Аполлон Аполлонович остановился на лестнице и подыскивал слово.

-- "Мм... Послушайте..."

-- "Ваше высокопревосходительство?"

Аполлон Аполлонович подыскивал подходящее слово:

-- "Что вообще -- да -- поделывает... поделывает..."

-- "?.."

-- "Николай Аполлонович".

-- "Ничего себе, Аполлон Аполлонович, здраствуют..."

-- "А еще?"

-- "По-прежнему: затворяться изволят и книжки читают".

-- "И книжки?"

-- "Потом еще гуляют по комнатам-с..."

-- "Гуляют -- да, да... И... И? Как?"

-- "Гуляют... В халате-с!.."

-- "Читают, гуляют... Так... Дальше?"

-- "Вчера они поджидали к себе..."

-- "Поджидали кого?"

-- "Костюмера..."-- "Какой такой костюмпр?"

-- "Костюмер -с..."

-- "Гм-гм... Для чего же такого?"

17

"Я так полагаю, что они поедут на бал..."

...............................................................

-- "Ага -- так: поедут на бал..."

Аполлон Аполлонович потер себе переносицу: лицо его просветилось улыбкой и стало вдруг старческим:

-- "Вы из крестьян?"

-- "Точно так-с!"

-- "Ну, так вы -- знаете ли -- барон".

-- "?"

-- "Борона у вас есть?"

-- "Борона была-с у родителя".

"Ну, вот видите, а еще говормте..."

Аполлон Аполлонович, взяв цилиндр, прошел в открытую дверь.



КАРЕТА ПРОЛЕТЕЛА В ТУМАН



Изморось поливала улицы и проспекты, тротуары и крыши; низвергалась холодными струйкам с жестяных желобов.

Изморось поливала прохожих: награждала их гриппами; вместе с тгнкою пылью дождя инфлуэнцы и гриппы заползали под приподнятый воротник: гимназиста, студента, чиновника, офицера, субъекта; и субъект (так сказаьт, обыватель) озирался тоскливо; и глядел на проспект стерто-серым лицом; циркулировал он в бесконечность проспектов, преодолевал бесконечность, без всякого ропота -- в бесконечном токе таких же, как он,-- среди лета, грохота, трппетанья, пролеток, слушая издали мелодичный голос автомлбильных рулад и нарастающий гул желто-красных трамваев (гул потом убывающий снова), в непрерывном окриуе голосистых газетчиков.

Из одной бесконечности убегал он в другую и потом спотыкался о набережную; здесь приканчивалось все: мелодичный глас автомобильной рлады, желто-красный, трамвай и всевозможный субъект; здесь был и край земли, и конец бесконечностям.

А там-то, там-то: глубина, зеленоватая муть; издалка-далека, будто дальше, чем следует, опустились испуганно и принизились острова; принизились земли; и принизились здания; акзалось -- опустятся воды, и хлынет на них в этот миг: глубина, зеленоватая муть; а над этою зеленоватою 18

мутью в тумане гремел и дрожал, вон туда бегая, черный, черный такой Николаевский Мост.

В это хмурое петербург
Страница 2 из 102 Следующая страница