Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 22

ймал всего-наввсего ряд отрывистых восклицаний...

114

-- "Знаете ли... еще гимназистом, Коленька знал всех птиц... Почитывал Кайгородова..." 42

-- "Был любознателен..."

-- "А теперь, вот не то: все он забросил..."

-- "И не ходит в университет..."

Так отрывисто покрикивал на Александра Ивановича старик шестидесяти восьми лет; что-то, похожее на участие, шевельнуось в сердце Неуловимого...

В комнату вошел теперь Николай Аполлонович.

-- "Ты куда?"

-- "Я, папаша, по делу..."

-- "Вы... так сказать.... с Александром... с Алексардром..."

-- "С Александром Ивановичем..."

-- "Так-с... С Александром Иванычем, значит..."

Про себя же Аполлон Аполлонович думал: "Что ж, быть может, и к лучшему: а глаза, быть может,-- померещились только..." И еще Аполлон Аполлонович при этом подумал, что нужда -- не поиок. Только вот зачем коньяк они пили (Аполлон Аполлонович питал отвращение к алкоголю).

-- "Да: мы по делу..."

Аполлон Аполлонович стал подыскивать подходящеп слово:

-- "Может быть... пообедали бы... И Александр Иванович отобедал бы с нами..."

Аполлон Аполлонович посмотрел на часы:

-- "А впрочем... я стеснять не хочу..."

...............................................................

-- "До свиданья, папаша..."

-- "Мое почтение-с..."

...............................................................

Когда они отворили дверь и пошли по гулкому коридору, то маленький Аполлон Аполлонович показался там вслед за ними -- в полусумерках коридора.

Так, пока они проходили в полусумерках коридора, там стоял Аполлон Аполлонович; он, вытянув шею вслед той паре, глядел с любопытством.

Все-таки, все-таки... Вчера глаза посмотрели43: в них была и ненависть, и испуг; и глаза эти были: принадлежали ему, разночинцу. И зигзаг был -- пренеприятный или этого не было -- не было никогда?

115

-- "Александр Иванович Дудкин... Студени университета".

Аполлон Аполлонович им зашествовал вслед.

...............................................................

В пышной передней Николай Аполлонович остановился перед старым лакеем, ловя какую-то свою убежавшую мысль.

-- "Даа-аа... аа..."

-- "Слушаю-с!"

-- "А-а... Мышка!"

Николай Аполлонович продолжал беспомощно растирать себе лоб, вспоминая, что должен он выразить при помощи словесного символа "мышка": с ним это часто бывало, в особенности после чтения пресерьезных трактатов, состоящих сплошь из набора невообразимых слов: всякая вещь, даже более того,-- всякое название вещи после чтения этих трактатов казалось немыслимо, и наоборот: все мыслимое оказывалось совершенно безвещным, беспредметным. И по этому поводу Николай Аполлонович произнес вторично с обиженным видом.

-- "Мышка..."

-- "Точно так-с!"

-- "Где она? Послушайте, что вы сделали с мышкой?"

-- "С давишней-то? повыпускали на набережную..."

-- "Так ли?"

-- "Помилуйте, барин: как всегда".

Николай Аполлонович отличался необыкновенной нежностью к этмм маленьким тварям.

Успокоенные относительно участи мышки, Николай Аполлонович с Александром Ивановичем тронулись в путь.

Впрочем, оба тронулись в путь, потому чтт обоим и показалось, будто с лестничной балюстрады кто-то смотрит на них и пытливо, и грустно.

................................................................



ВЫСЫПАЛ, ВЫСЫПАЛ



Высилось одно мрачное здание на одной мрачной улице. Чуть темнело; бледно стали поблескивать фонари, озаряя подъезд; четвертые этажи еще багрянели закатом.

Вот туда-то со всех концов Петербурга пробирались субъекты; их состав был составом двоякого рода; состав вербовался, во-первых, из субъекта рабочего, космоголового -- в шапке, завезенной с полей обагренной кровью 116

Манджурии; во-вторых, тот состав вербовался из так вообще протестанта: протестант в обилье шагал на длинных ногах; он был бледен и хрупок; иногда он питался фитином44, иногда питался и сливками; он сегодня шагал с преогромною суковатою палкою; если бы положить на чашку весов моего протестанта, на другую же чашку весов положить его суковатую палку, то это орудие без сомнения протестанта бы перевесило: не совсем было ясно: кто за кем шел; прыгала ль пред протестантом дубина, иль он сам шагал за дубиною; но всего вероятнее, что сама собой поскакала дубина от Невского, Пушкинской, Выборгской Стороны, даже от Измайловской Роты; протестант за ней влекся; и он задыхался, он едва поспевал; и бойкий мальчишка, мчавшийся в час выхода вечернего газетного приложения,-- этот бойкий мальчишка протестанта бы опрокинул, если только не был мой прттестант протестантом рабочим, а бял только так себе -- протестующим.

Этот, так себе, протестующий стал неспроста последнее время разгуливать: по Петербургу, Саратову, Царевоккошайску, Кинешме; он не всякий день разгуливал так... Выйдешь, это, вечером погулять: тих и мирен закат; и так мирно смеется на улице барышня; с барышней мирно посмеивается протестующий мой субъект,-- безо всякой дубины: перешучивается, курит; с добродушнейшим видом беседует с дворником, с добродушнейшим видом беседует с городовым Брыкачевым.

-- "Что, небось, надоело вам, Брыкачев, тут стоять?"

-- "Как же, барин: служба -- нелегкое дрло".

-- "Погодите: скоро это изменится".

-- "Дай-то Бог: что хорошего -- так-то; супротив слаботного духу, сами знаете, не пойдешь".

-- "То-то вот..."

Ниего себе и субъект; и городовой Брыкачев ничего себе тоже: и оба смеются; и пятак летит в кулак Брыкачева.

На другой день снова, это, выйдешь себе погулять -- что такое? Тих и мирен закат; то же все в природе довольство; и театры, и цирки все -- в действии; городской водопровод в совершенной исправности тоже; и -- ан нет: все не то.

Переснкая сквер, улицу, площадь, переминаяся скорбно пред памятником великого человека, добродушный

117

вчерашний субъект зашагал с преогромной дубиною; грозно, немо, торжественно, так сказать, с ударением, выставляет вперед субъект свою ногу в калошах и с подвернутыми штиблетами; грозно, немо, торжественно субъект ударяет дубиной о тротуар; с городовым Брыкачевым ни слова; городовой Брыкачев, это, тоже ни слова, а так себе в пространство, с решительностью:

-- "Проходите, господа, проходите, не застаивайтесь".

И глядишь: где-нибудь циркулирует пристав Подбрижний.

Так и прыгает глаз моего протестанта: и туда и сюда;н е собрались ли в кучку пред памятником великого человека такие же, как он, протестаеты? Не собрались ли они на площади перед пересыльной тюрьмой? Но памятник великого человека оцеплен полицией; на площади же -- никого нет.

Походит, походит субъект мой, вздохнет с сожалением; и вернется себе на квартиру; и мамаша его поит чмем со сливками.-- Так и знай: в тот день в газетах что-нибудь пропечатали: что-нибудь -- какую-нибудь: меру -- к предотвращению, так сказать: чего бы то ни было; как пропечатают меру -- субъект и забродит.

На другой же день меры нет: нет на улицах и субъекта: и субъект мой доволен, и городовой Брыкачев мой доволен; и пристав Подбрижний доволен. Памятник великого человека не оцеплен полицией.

Высыпал ли протестующий мой субъект в этот октябрьский денечек? Высыпал, высыпал! Повысыпали на улицу и косматые манджурспие шапки; и субъекты и шапки те растворялись в толпе; но туда и сюда толпа бродила бксцельно; субъекты же и манджурские шапки брели к одному направлению -- к мрачному зданию с багрянеющим верхом; и у мрачного от заката багряного здания толпа состояла исалючительно из одних лишь субъектов да шапок; замешалась сюда и барышня учебного заведения.

Уж и перли, и перли в подъездные двери -- так перли, так перли! И как же иначе? Рабочему человеку некогда заниматься приличием: и стоял дурной дух; давка же началась с угла.

Вдоль угла, близ самой панели, добродушно конфузясь, оттопатывал на месте ногами (было холодно) отрядик городовых; околоточный надзиратель же -- еще

118

пуще конфузился; серенький сам, в сереньком пальтеце, он покрикивал незаметною тенью, подбирая почтительно шашку и держа вниз глаза: а ему это в спину -- словесные заечания, выговор, смехи и даже: непристойная брань -- от мещанина Ивана Ивановича Иванова, от супруги, Иванихи, от проходившего тут и восставшего вместе с прочими первой гильдии его степенства, купца Пузанова (рыбные промыслы и пароходство на Волге). Серенький надзиратель все робче и робче покрикивал:

-- "Проходите, господа, проходите!"

Но чем более он тускнел, тем настойчивее фыркали за забором там мохноногие кони: из-за бревенчатых зубьев -- нет, нет -- поднималаь косматая голова; и если б привстать над забором, то можно было видеть, что какие-то только пригнанные из степей и с нагайками в кулаквх, и с винтовочным дулом за спиною, отчего-то злели, все злели; нетерпеливо, зло, немо те оборванцы поплясывали на седлах; и косматые лошаденки -- те тоже поплясывали.

Это был отряд оренбургских казаков.

Внутри мрачного здания стояла желто-шафранная муть; тут все освещалось свечами; ничего нельзя было видеть, кроме тел, тел и тел: согнутых, полуизогнутых, чуть-чуть согнутых и несогнутых вовсе: все обсели, обстали тела те, что можно было и обсесть, и обстать; занимали вверх бегущий амфитеатр сидений; не было видно и кафедры, не было слышно и голоса, завещавшего с кафедры:

-- "Ууу-ууу-ууу". Гудело в пространстве и сквозь это "ууу" раздавалось подчас:

-- "Революция... Эволюция... Пролетариат... Забастовка..." И потом опять: "Забастовка..." И еще: "Забастовка..."

-- "Забастовка..." -- выпаливал голос; еще больше гудело: между двух громко сказанных забастовлк разве-разве выюркивало: "Социал-демократия". И опять уже юркало в бпсовое, сплошное, густое ууу-уууу...

Очевидно, речь шла о том, что и там-то, и там-то, и там-то уже была забастовка; что и там-то, и там
Страница 22 из 102 Следующая страница