Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 23

-то, и там-то забастовка готовилась, потому-то следует бастовать -- здесь и здесь: бастовать на этом вот месте; и -- ни с места!

119



БЕГСТВО



Александр Иванович возвращался домой по пустым, приневским проспектам; огонь придворной кареты пролетел мимо него; ему открывалась Нева из-под свода Зимней Канавки; там, на выгнутом мостике, он заметил еженощную тень.

Александр Иванович возвращался в свое убогое обиташище, чтоб сидеть в одиночестве промеж коричневых пятен и следить за жизнью мокриц в сыроватых трещинах стенок. Утенний выход его после ночи походил скорее на бегство от ползающих мокриц; многократгые наблюдения Александра Ивановича давно привели его к мысли о том, что спокойствие его ночи таки прямо зависит от спокойствия проведенного дня: лишь пережитое на улицах, в ресторанчиках, в чайных за последнее время приносил с собой он домой.

С чем же он возвращался сегодня? Переживания повлачились за ним отлетающим, силовым и не видным глазу хвостом; Александр Иванович переживания эти переживал в обратном порядке, убегая сознанием в хвост (то есть за спину): в те минуты все казалось ему, что спина его пораскрылась и из этой спины, как из двери, собирается броситься в бездну какое-то тело гиганта; это тело грганта и было переживанием сегодняшних суток; переживания задымились хвостом.

Александр Иванович думал: стоило ему возвратиться, как происшествия сегодняшних суток заломятся в дверь; их чердачною дверью он все-таки постарается прищемить, отрывая хвост от спины; и хвост вломится все же.

За собой Александр Иванович оставил бриллиантами блещущий мост.

Дальше, за мостом, на фоне ночного Исакия из зеленой мути пред ним та же встала скала: простирая тяжелую и покрытую зеленью руку тот же загадочный Всадник45 над Невой возносил меднолавровый внеоа свой; над заснувшим под своей косматою шапкою гренадером недоуменно выкинул конь два передних копыта; а внизу, под копытами, медленно прокачалась косматая, гренадерская шапка засыпающего старика. Упадая от шапки, о штык ударилась бляха.

Зыбкая полутень покрывала Всадниково лицо; и металл

120

лица двоился двусмысленным выраженьем; в бирюзовый врезалась воздух ладонь.

С той чреватой поры, как примчался к невскому берегу металлический Всадник, с той чреватой днями поры, как он бросил коня на финляндский серый гранит -- надвое разделилась Россия; надвое разделились и самые судьбы отечества; надвое разделилась, сттадая и плача, до последнего часа -- Россия.

Ты, Россия, как конь! В темноту, в пустоту занеслись два передних копыта; и крепко внедрились в гранитную почву -- два задних.

Хочешь ли и ты отделиться от тебя держащего камня, как отделились от почвы иные из твоих безумных сынов,-- хочешь ли и ты отделиться от тебя держащего камня и повиснуть в воздухе без узды, чтобы низринуться после в водные хаосы? Или, может быть, хочешь ты броситья, разрывая туманы, чрез воздух, чтобы ваесте с твоими сынами пропасьт в облаках? Или, встав на дыбы, ты на долгие годы, Россия, задумалась перед грозной судьбою, сюда тебя бросившей, -- среди этого мрачного севера, где и самый закат многочасен, где самое время попеременно кидается то в морозную ночь, то -- в денно сияние? Или ты, испугавшись прыжка, вновь опустишь копыта46, чтобы, фыркая, понести великого Всадника в глубину равнинных пространств из обманчивых стран?

Да не будет!...

Раз взлетев на дыбы и глазами меряя воздух, медный конь копыт не опустит: прыжок над историей -- бузет; великое будет волнение; рассечется земля; самые горы обрушатся от великого труса47; а родные равнины от труса изойдут повсюду горбом. На горбах окажется Нижний, Владимир и Углич.

Петербург же опустится.

Бросятся с мест своих в эти дни все народы земные; брань великая будет,-- брань, небыыалая в мире: желтые полчища азиатов, тронувшись с насиженных мест, обагрят поля европейские океанами крови; будет, будет -- Цусима! Будет -- новая Калка!.. 48

Куликово Поле, я жду тебя! 49

Воссияет в тот день и последнее Солнце над моею родною землей. Если, Солнце, ты не взойдешь, то, о, Солнце, под монгольской тяжелой пятой опустятся европейские берега, и над этими берегами закурчавится

121

пена; земнородные существа вновь опустятся к дну океанов -- в прародимые, в давно забытые хаосы...

Встань, о, Солнце!

...............................................................

Бирюзовый прорыв несся по небу; а навстречу ему полетело сквозь тучи пятно горящего фосфора,н еожиданно превратившись там в сплошной яркоблистающий месяц; на мгновенье все вспыхнуло: воды, трубы, граниты, серебристые желоба, две богини над аркою 50, крыша четырехэтажного дома; купол Исакия поглядел просветленный; вспыхнули -- Всадниково чело, меднолавровый венец; поугасли островные огоньки; а двусмысленное судно с середины Невы обернулося простой рыболовною шхуною; с капитанского мостика искрометнее проблистала и светлая точка; может быть, трубочный огонек сизоносого боцмана в шапке голландской, с наушниками, или -- светлый фонарик матроса, дежурящего на вахте. Будто легкая сажа, от Медного Всадника отлетела легкая полутень; и космач гренадер вместе с Всадником черней прочертился на плитах.

Судьбы людские Александру Ивановичу на мгновение осветились отчетливо: можно было увидеть, что будет, можно было узнать, чему никогда не бывать: так все стало ясно; казалося, прояснялась судьба; но в судьбу свою он взглянуть побоясля; стоял пред судьбой потрясенный, взволнованный, переживая тоску.

И -- месяц врезался в облако...

Снова бешено понеслись облака клочковатые руки; понеслися туманные пряди все каких-то ведьмовских кос; и двусмысленно замаячило среди них пятно горящее фосфора...

Тут раздался -- оглушающий, нечеловеческий рев: проблиставши огромным рефлектором невыносимо, мимо понесся, пыхтя керосином, автомобиль -- из-под арки к реке. Александр Иванович рассмотрел, как желтые, монгольские рожи прорезали площадь; от неожиданностти он упал; перед ним упала его мокрая шапка. За его спиною тогда поднялось, похожее на причитание, шамканье.

-- "Господи, Иисусе Христе! Спаси и помилуй ты нас!"

Александр Иванович обернулся и понял, что поблизости с ним зашептался николаевский старик гренадер.

-- "Господи, что это?"

-- "Автомобиль: именитые японские гости..."

122

Автомобиля не было и следа.

Призрачный абрис треуголки лакея и шинельно,е в ветер протянутое крыло неслось из тумана в туман двумя огнями кареты.



СТЕПКА



Под Петербургом от Колпина вьется столбовая дорога: это место -- мрачнее места и нет! Подъезжаете утром вы к Петербургу, проснулись вы -- смотрите: в окнах вагонных мертво; ни единой души, ни единой деревни; будто род человечески йвымер, и сама земля -- труп. Вот на поверхности, состоящей из путаницы оледенелых кустов, издали припадает к земле такое черное облако; горизонт там свинцов; мрачные землп уползают под небо...

Многотрубное, многодымное Колпино!

От Колпина к Петербургу и вьется столбовая дорога; вьется серою лентой; битый щебень ее окаймляет и линия телеграфных столбов. Мастеровой пробирался там с узелочком на палочке; на пороховом он работал заводе и за что-то был прогнан; и шел пехтурой к Петербургу; вкруг него ощетинился желтый тросьник; и мертвели придорожные камни; взлетали, опускались шлахтбаумы, чередовались полосатые версты, телеграфная проволока дребезжала без конца и начала. Мастеровой был сын захудалого лавочника; был он по имени Степка51; с месяц всего проработал он на подгородном заводе; и с завода ушел: перед ним присел Петербург. Многоэтажные груды уже присели за фабриками; сами фабрики приседали за тубами -- там вон, там, да и -- там; в небе не было ни единого облачка, а горизонт из тех мест казался размазанной сажей, раздышалось там сажей полуторамиллионное население.

Там вон, там, дс и -- там: мазалась ядовитая гарь; и на гари щетинились трубы; здесь труба поднималась высоко; приседала чуть -- там; далее -- высился ряд истончавшихся труб, становившихся наконец просто так себе -- волосинками; вдали десятками можно было считать волосинки; над оконченным отверстием обной ближней трубы, угрожая небу уколом, торчала громоотводная стрелочка.

Все это Степка мой видел; и на все это Степка мой -- нуль внимания; посидел на куче битого щебня, сапоги долой; переплел ноги

123

заново, пржевал мякоть ситника. Да и далее: потащился к ядовитому месту, к пятну сажи: к самому Петербургу.

К вечеру того дня отворилась дверь дворницкой: дверь завизжала; и чебутарахнул дверной блок: в середине дворницкой дворник, Матвей Моржов, углублялся в газетное чтение, ну, конечно, "Б и р ж е в к и"; между тем дебелая дворничиха (у нее болело все ухо), наваливши на стол кучи пухлых подушек, занималась мореньем клопов при помощи русского скипидара; и стоял в дворницкой дух жесткий и терпкий.

В ту минуту, визжа, отворилась дверь дворницкой и чебутарахнул блок; на пороге же двери стоял неуверенно Степка (васильеостровский дворник, Матвей Моржов, был его единственным земляком во всем Петербурге: разумеется Степка -- к нему).

К вечеру на столе появилась водочная бутыль; появились соленые огурцы, появился сапожник Бессмертный с гитарою. Отказался Степка от водки: пили дворник Моржов да сапожник Бессмертный.

-- "Эвона... Землячок-то, землячок што докладывает",-- ухмылялся Моржов.

-- "тЭо все оттого, что нет у них надлежащих понятиев", -- пожимал плечами сапожник Бессмертный; трогал пальцем струну; раздавалось: бам, бам.

-- "А как батько-то целебеевский?" 52

-- "Сказ один: пьянствует".

-- "А учительша?"

-- "А учительша ничаво: говорят, возьмет себе в мужи горбатого Фрола".

-- "Эвона... Земляк-то, земляк што докладывает",-- умилялся Матвей Моржов; и взяв двумя пальцами огурец, огурец и откусывал.

-- "Это все оттого, что нет у них надлежащих понятиев", -- пожимал плечами
Страница 23 из 102 Следующая страница