Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 24

сапожник Бессмертный: трогал пальцем струну; раздавалось: бам, бам. И Степка рассказывал; все о том, об одном: как у них на селе завелись мудреные люди, что у тех мудреных людей выходило относительно всего прочего, как они на селе возвещали рожденье дитяти, то ись, аслапаждение: аслапажденье всеобщее 53; да еще выходило: скоро, мол, сбудется; а про то, что он, Степка, и сам бывал на молениях мудренейших этих людей,-- ни гу-гу; и еще рассказывал он относительно захожего барина 54, и всего прочего вместе

124

взятого; какой барин был относительно протчегр: на село бежал от барской невесты; и так далее; сам ушел -- к мудреным людям, а их мудрости все равно не осилил (хоть барин); слышь, писали о нем, будто скрылся -- относительно всего протчего; да еще: в придачу обобрал он купчиху; выходило все вместе: рождению дитяти, аслапаждению , и протчему -- скоро быть. На все то балагурство дворник Моржов до крайности удивлялся, а сапожник Бессмертный, не удивляясь: дул водку.

-- "Это все оттого, что нет у них надлежащих понятиев -- оттого вот и кражи, и барин, и внучка, и освобожденье всеобщее; оттого и мудреные люди; никаких понятиев не имеют: да и никто не имеет".

Трогал пальцем струну, и -- "бам", "бам"!

Степка же на это ни звука: промолчал, что от тех людей и на колпинской фабрике получал он цидули; и протчее, относительно всего: что и как. Пуще всего он про то промолчал, как на колпинской фабрике свел знакомство с кружком, что под самым под Петербурхом имели собрания; и все протчее. Что иные из самых господ еще с прошлого году, если верить тем людям, собрания посещают -- до крайности: и -- все вместе... Обо всем этом Бессмертному Степка ни слова; но спел песенку:



Тилимбру-тилишок -

Душистый горошек:

Питушок-грибешок

Клевал у окошек.

Д'тимбру-д'тилишка -

Милая Анета,

Ты не трошь питушка:

Вот тибе манета.



Но на эту песню сапожник Бессмертнчй повел лишь плечами; всей своей пятерней загудеш по гитаре он: "Тилимбру, ти-лим-бру: пам-пам-пам-пам". И спел:



Никогда я тебя не увижу,--

Никогда не увижу тебя:

Пузырек нашатырного спирта

В пиджаке припасен у меня.

Пузырек нашатырного спирта

В пересохшее горло волью:

Садрогаясь, паду на панели --

Не увижу голубку мою!



И пятерней по гитаре: тилимбру, тилимбру: пам-пам-па.м... На что Степка не остался в долгу: удивил.



Над саблазнам да над бидою

Андел стал са златой трубою --

125

Свете, Свете.

Бессмертный Свете!

Асени нас бессмертный Свете --

Пред Табою мы, ровно дети:

Ты -- Еси

На небеси!

Слушал очень зашедший в дворницкую молодой барин, проживающий в чердачном помещении; он расспрашивал Степу про мудренейших людей: как они возвещают представление света; и когда сие сбудется; но еще более он расспрашивао про того захожего барина, про Дарьяльского, -- как и все. Барин был из себя тощий: видно хворый; и от времени до времени опоражнивал барин рюмочку, так что Степкка ему еще вот назидательные слова говорил:

-- "Барин вы хворый; и потому от табаку да от водки скоро вам -- капут: сам, грешным делом, пивал: а таперича дал зарок. От табаку да от водки все и пошло; знаю то, и кто спаивает: японец!"

"А откуда ты знаешь?"

-- "Про водку? Перво сам граф Лев Николаевич Толстой -- книжечку его "Первый винокур" 55 изволили читывать? -- ефто самое говорит; да еще говорят те вон самые люди, под Питербурхом".

-- "А про японца откуда ты знаешь?"

-- "А про японца так водится: про японца все знают... Еще вот изволите помнить, ураган-то, что над Москвою прошел, тоже сказывали -- как мол, что мол, души мол, убиенных; с того, значит, света, прошлись над Москвою, без покаяния, значит, и умерли. И еще это значит: быть в Москве бунту".

-- "А с Петербургом что будет?"

-- "Да что: кумирню какую-то строят китайцы!"56

Стееку взял тогда барин к себе, на чердак: нехорошее было у барина помрщение; ну и жутко барину одному: он и взял к себе Степку; ночевали они там.

Взял он его с собою, пред собой усадил, из чемоданишка вынул обораанную писулю; и писулю Степке прочел: "Ваши политические убеждения мне ясны ка кна ладони: та же все бесовщина, то же все одержание страшною силой; вы мне не верите, да ведь я то уж знаю: знаю я, что скоро узнаете вы, как узнают многие вскоре... Вырвали и меня из нечистых когтей.

"Близится великое время: остается десятилетие до начала конца:

126

вспомните, запишите и передайте потомству; всех годов значительней 1954 год. Это России коснется, ибо в России колыбель церкви Филадельфийской57; церковь эту благословил сам Господь наш Иисус Христос. Вижу теперь, почему Соловьев говорил о культе Софии 58. Это -- помните? в связи с тем, что у Нижегородской сектантки...59 И так далее... далее..." Степка почмыхивал носом, а барин писулю читал: долго писулю читал.

-- "Так оно -- во, во, во. А какой ефто барин писал?"

-- "Да заграницей он, из политических ссыльных".

-- "Вот оно што".

...............................................................

-- "А что, Степка, будет?"

-- "Слышал я: перво-наперво убиения будут, апосля же всеопчее недовольство; апосля же болезни всякие -- мор, голод, ну а там, говорят умнейшие люди, всякие тсм волнения: китаец встанет на себя самого: мухамедане тоже взволнуются оченно, только етта не выйдет".

-- "Ну а дальше?"

-- "Ну все протчее соберется на исходе двенадцатого года 60; только уж в тринадцатом году... Да что! Одно такое пророчество есть, барин: вонмем-де... на нас-де клинок... во что венец японцу: и потом опять -- рождение отрока нового. И еще: у анпиратора прусскава мол... Да что. Вот тебе, барин, пророчество: Нтев Кавчег 61 надобно строить!"

-- "А как строить?"

-- "Ладно, барин, посмотрим: вы етта мне, я ета вам -- шепчемся".

-- "Да о чем же мы шепчемся?"

-- "Все о том, об одном: о втором Христовом пришествии".

"Довольно: все это вздор..."

...............................................................

"Ей, гряди, Господи Иисусе!"'



Конец второй главы



ГЛАВА ТРЕТЬЯ

в которой описано,

как Николай Аполлонович Аблеухов

попадает с своей затеей впросак



Хоть малый он обыкновенный,

Не второклассный Дон Жуа,н

еН демон, даже не цыган,

А просто гражданин столичный,

Каких встречаем всюду тьму,

Ни по лицу, ни по уму

От нашей братьи не отличный.

А. Пушкин1



ПРАЗДНИК



В одном важном месте состоялося появление, до чрезвычайности важное; появление то состоялось, то есть было.

По поводу этого случая в упомянутом месте с чрезвычайно серьезными лицами появились в расшитых мундирах и чрезвычайные люди; так сказать, оказались на месте.

Это был день чрезвычайностей. Он, конечно, был ясен. С самых ранних часов в небе искрилось солнце: и заискрилось все, что могло только искриться: петербургские крыши, петербургские шпицы, петербургские купола.

Где-то там пропалили 2.

Если б вам удосужилось бросить взгляд на то важное место, вы видели б ттлько лак, только лоск; блеск на окнах зеркальных; ну, конечно,-- и блеск за зеркальными окнами; на колоннах -- блеск; на паркете -- блеск; у подъезда блеск тоже; словом, лак, лоск и блеск!

Потому-то с раннего часа в разнообразных концах столицы Российской имерии все чины, от третьего класса и до первого класса включительно 3, сребрровласые старцы с надушенными баками и как лак сиявшими лысинами, энергично надели крахмал, как бы некую рыцарскую броню; и так, в белом, вынимали из шкафчика краснолаковые свои коробки, напоминавшие дамские футляры для бриллиантов; желтый старческий ноготь давил на пружинку, и от этого, щелкая, отлетала крышка красного лакк с приятной упругостью, обнаружив

128

изящно в мягко-бархатном ложе свою ослепительную звезду; в это время такой же седой камердинер вносил в комнату вешалку, на которой можно было увидеть, во-первых: белые ослепительные штаны; во-вторых: мундир черного лоска с раззолоченной грудью; к этим белым штанам наклоняласьк ак лак горевшая лысина, и седой старичок, не кряхтя, поверх пары белых, белых штанов облекался в мундир ярко-черного лоска с раззолоченной грудью, на которую падало ароматно серебро седины; наискось потом обвивался он атласною ярко-красною лентою, если был он аннинскрй кавалер 4; если же он был кавалер более высокого ордена, то его искрометную грудь обвивала синяя лента. После этой праздничной церемонии соответственная звезда садилась на грудь золотую, прикреплялася шпага, из особой формы картонки вынималась треуголка с плюмажем, и седой орденский кавалер -- сам блеск и трепет -- в лакированной черной карете отправлялся туда, где все -- блеск и трепет; в чрезвычайно важное место, где уже стояли шеренги чрезвычайнт важных особ с чрезвычайно важными лицами. Эта блещущая шеренга, выровненная обер-церемониймейстерским жезлом, составляла центральную ось нашего государственного колеса.

Это был день чрезвычайностей; и он должен был, разумеется, просиять; он -- просиял, разумеется.

Уже с самого раннего утра исчезала всякая темнота, и был свет белей электричества, свет дневной; в этом свете заискрилось все, что могло только искриться: петербургские крыши, петербургские шпицы, петербургские купола.

Грянул в полдень пушечный выстрел. В чрезвычайно ясное утро, из-за оселпптельно белых простынь, вдруг взлетевших с кровати ослепительной спаленки, выюркнула фигурка -- маленькая, во всем белом; фигурка та почему-то напомнила циркового наездника. Стремительная фигурка по обычаю, освященному традицией седой старины, принялась укреплять свое тело шведской гимнастикой, разводя и сводя руки и ноги, и далее, приседая на корточки до двенадцати (и более) Раз. После этого полезного упражнения фигурка окропила себе гол
Страница 24 из 102 Следующая страница