Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 26

кестры; можно было увидеть там ряд эскадронов -- кирасирских, кавалергардских 8; можно было увидеть далае самый тот эскадрон -- кирасирский, кавалергардский,-- можно было увидеть галопаду всадников эскадронного ряда -- кирасиров, кавалергардов,-- белокурых, огромных и покрытых броней, в белых, из лайки, гладких, обтянутых панталонах, в золотых и искристых панцирях, в лучезарных касках, увенчанных то серебряным голубем,_то двуглаыым орлом; гарцевали всадники эскадронного ряда; гарцевали ряды эскадрона. И, увенчанный металлическим голубем, на коне плясал перед ними бледно-усый барон Оммергау; и таким же увенчанный голубем гарцевал надменно граф Авен, -- кирасиры, кавалергарды! И из пыли кровавою тучей, опустив вниз султаны, на седых своих скакунах пронеслись галопом гусары; заалели их ментики, забелели в ветре за ними меховые накидки; загудела земля, и вверх лязгнули сабли: и над гулом, над пылью, потекла вдруг струя яркого серебра. Как-то вбок пролетело гусарское красное облако, и очистился плац. И опять, там, в пространстве, возникли теперь уж лазурные всадники, отдавая и далям, и солнцу серебро своих лат: то, должно быть, был дивизион гвардрйских жандармов; издали на толпу он пожаловался трубой9; но его затянуло от взоров бурою пылью; трещал барабан; поршли пехотинцы.

134



НА МИТИНГ



После мозглой первооктябрьской слякоти петербургские крыши, петербургские шпицы, наконец, петербургские купола ослепительно закупались однажы в октябревском морозном солнышке.

Ангел Пери в этот день оставался один; мужа не было: он заведовал --_где-то там -- провиантами; непричесанный ангел порхал в своем розовом кимоно между вазами хризантем и горой Фузи-Яма; полами хлопало, как атласными крыльями, кимоно, а владелец того кимоно упомянутый ангел, под гипнозом все той же идеи покусывал то платочек, а то кончик черной косы. Николай Аполлонович оставался, конечно, подлец-подлецом, но и газетный сотрудник Нейнтельпфайн -- вот тоже! -- скотина. Чувства ангела растрепались до крайности.

Чтобы сколько-нибудь привести в порядок растрепанность чувств, ангел Пери с ногами забрался на стеганую козетку и раскрыл свою книжечку: Анри Безансон "Человек и его тела". Эту книжечку ангел уже раскрывал многократно, но... и но: книжечка выпадала из рук, глазки ангела Пери смыкались стремительно, в крохотном носике пробуждалась бурная жизнь он посвистывал и посапывал.

Нет, сегодня она не заснт: баронесса R. R. уж однажды справлялась о книжечке; и узнав, что книжечка прочтена, как-то лукаво спросила: "Что вы скажете мне, ma chre?" Но "ma chre" ничего не сказала; и баронесса R. R. пригрозила ей пальчиком: ведь недаром же надпись на книжечке начиналась словами: "Мой деваханичес-кий друг", и кончалась надпись та подписью: "Баронесса R. R.-- бренная скорлупа, но с будхической искоркой" |0

Но -- позвольте, позвольте: что такое "деваханический друг", "скорлупа", "будхическая искорка"? Это вот разъяснит Анри Безансон. И Софья Петровна на этот раз в Анри Безансон углубится; но едва она просунула носик в Анри Безансон, явственно ощущая в страницах запах самой баронессы (баронесса душилась оропонаксом) 11, как раздался звонок и влетела бурей курсистка, Варвара Евграфовна: драгоценную книжечку не успел ангел Пери как следует спрятать; и был пойман ангел с поьичным.

135

-- "Что такое?" -- строго крикнула Варвара Евграфовна, приложила к носу пенсне и нагнулась над книжечкой...

-- "Что такое это у вас? Кто вам дал?"

-- "Баронесса R. R. ..."

-- "Ну, конечно... А что такое?"

-- "Анри Безансон..."

-- "Вы хотите сказать Анни Безант... Человек и его тела?.. Что за чушь?.. А прочи ли вы "М а н и ф е с т" Карла Маркса?"

Синие глазки испуганно замигали, а пунцовые губки надулись обиженно.

-- "Буржуазия, чувствуя свой конец, ухватилась за мистику: предоставим небо воробьям и из царства необходимости сложим царство свободы" 12.

И Варвара Евграфовна победоносно окинула ангела непререкаемым взглядом чрез пенсне: и беспомощней заморгали глазки ангела Пери; этот ангел уважал одинаково и Варвару Евграфовну, и баронессу R. R. А сейчас приходилось выбирать между ними. Но Варвара Евграфояна, к счастию, не поднимала истории; положив ногу на ногу, она протерла пенсне.

-- "Дело вот в чем... Вы, конечно, будете на балу у Цукатовых..."

-- "Буду",-- виновато так ответствовал ангел.

-- "Дело вот в чем: на этом балу, по достигшим до меня слухам, будет и наш общий знакомец: Аблеухов". Ангел вспыхнул.

-- "Ну, так вот: ему-то вы и передайте вот это письмо".-- Варвара Евграфовна сунула письмо в руки ангелу.

-- "Передайте; и все тут: так передадите?"

-- "Пе... передам..."

-- "Ну так так, а мне нчего тут у вас прохлаждаться: я на митинг..."

-- "Голубка, Варвара Евграфовна возьмите с собой и меня".

-- "А вы не боитесь? Может быть избиение..."

-- "Нет, возьмите, возьмите -- голубушка".

-- "Что-ж: пожалуй, пойдемте. Только вы будете одеваться; и прочее там: пудриться... Так уж вы поскорее..."

-- "Ах, сейчас: в один миг!.."

...............................................................

136

-- "Господи, поскорее, поскорее... Корсет, Маврушка!.. Черное шерстяное платье -- то самое: и ботинки -- те, которые. Ах да нет: с высокими каблуками". И шуршали, падая, юбки: полетел на постель через стол розовый к и м о н о... Маврушка путалась: Маврушка опроикнула стул...

-- "Нет, не так, а потуже: еще потуже... У вас не руки -- обрубки... Где подвязки -- а, а? Сколько раз я вам говорила? И закракал костью корсет; а дрожащие руки все никак не могли уложить на затылке ночи чорные кос...

Софья Петровна Лихутина с костяною шпилькой в зубах закосила глазами: закосила глазами она на письмо; на письме же четко была сделана надпись: Николаю Аполлоновичу Аблеухову.

Что она "его" завтра встретит на балу у Цукатовых, будет с ним говорить, передаст вот письмо, -- это было и страшно, и больно: роковое тут что-то -- нет не думать, не думать!

Непокорная черная прядь соскочила с затылка.

Да, письмо. На письме же четко стояло: Николвю Аполлоновичу Аблеухову. Странно только вот что: этот почерк был почерк Липпанченко... Что за вздор!

Вот она уже в шерстяном черном платье с застежкою на спине пропорхнула из спальни:

-- "Ну, идемте, идемте же... Кстати, это письмо... От кого?.."

-- "Ну, не надо, не надо: готова я".

Для чего так спешила на митинг? Чтоб дорогой выведывать, спрашивать, добиваться?

А что спрашивать?

У подъезда столкнулись они с хохлом-малороссом Липпанченко:

-- "Вот так так: вы куда?"

Софья Петровна с досадою замахала и плюшевой ручкой и муфточкой:

-- "Я на митинг, на митинг". Но хитрый хохол не унялся:

-- "Прекрасно: и я с впми".

Варвара Евграфовна вспыхнула, остановилась: и уставилась в упор на хохла.

-- "Я вас, кажется, знаю: вы снимаете номер... у Манпонши".

137

Тут бесстыдный хитрый хохол пришел в сильнейшее замешательство: запыхтел вдруг, запятился, приподнял свою шапку, отстал.

-- "Кто, скажите, этот неприятный субъект?"

-- "Липпанченко".

-- "Ну и вовсе неправда: не Липпанченко, а грек из Одессы: Маврокордато; он бывает в номере у меня за стеной: не советую вам его принимать".

Но Софья Петровна не слушала. Маврокордато, Липпанченко -- все равно... Письмо, вот, письмо...



БЛАГОРОДЕН, СТРОЕН, БЛЕДЕН!..



Они проходили по Мойке.

Слева от них трепетали листочками сада последнее золото и последний багрец; и, приблизившись ближе, можно было бы видеть синичку; а из сада покорно тянулась на камни шелестящая нить, чтобы виться и гнаться у ног прохожего пешехода и шушукать, сплетая из листьев желто-красные россыпи слов.

-- "Уууу-ууу-ууу..." -- так звучало в пространстве.

"Вы слышите?"

"Что такое?"

...............................................................

"Ууу-ууу".

...............................................................

-- "Ничего я не слышу..."

А тот звук раздавался негромко в городах, лесах и полях, в пригородных пространствах Москвы, Пеоербурга, Саратова. Слышал ли ты октябревскую эту песню тысяча девятьсот пятого года? Этой песни ранее не было; этой песни не будет...

-- "Это, верно, фабричный гудок: где-нибудь на фабриках забастовка".

Но фабричный гудок не гудел, ветра не было; и безмолвствовал пес.

Под ногами их справа голубел мойский канал, а за ним над водою возникла красноватая линия набережных камней и венчалась железным, решетчатым кружевом: то же светлое трехэтажное здание александровской эпохи подпиралось пятью каменными колоннами; и мрачнел меж колоннами вход; над вторым этажом проходила та же все полоса орнаментной лепки: круг за кругом -- все лепные круги.

138

Меж каналом и зданием на своих лошадях пролетела шинель, утаив в свой бобер замерзающий кончик надменного носа; и качался ярко-желтый околыш, да розовая подушка шапочки кучерской колыхнулась чуть-чуть. Поравнявшись с Лихутиной, высоко над плешью взлетел ярко-желтый околыш Ее Величества кирасира: это был барон Оммау-Оммергау.

Впереди, где канал загибался, поднимались красные стены церкви, убегая в высокую башенку и в зеленый шпиц; а левее над домовым, каменным выступом, в стеклянеющей бирюзе ослептиельный купол Исакия поднимался так строго.

Вот и наберрежная: глубина, зеленоватая синь. Там далеко, далеко, будто дальше, чем следует, опустились, принизились острова: и принизились здания; вот замоет, хлынет на них глубина, зеленшватая синь. И над этою зеленоватою синью немилосердный закат и туда и сюда посылал свой багрово-светлый удар: и багрился Троицкий Мост; и Дворец тоже багрился.

Вдруг под этою глубиной и зеленоватой синью на багровом фоне зари показался отчетливый срлуэт: в ветре крыльями билась серая николаевка; и небрежно откинулось восков
Страница 26 из 102 Следующая страница