Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 27

ое лицо, оттопыривши губы: в срневатых невских просторах все глаза его что-то искали, найти не могли, улетели мимо над скромною ее шапочкой; не увидели шапочки: не увидели ничего -- ни ее, ни Варвары Евграфовны: только видели глубину, зеленоватую синь; поднялись и упали -- там упали глаза, за Невой, где принизились берега и багрились остовные здания. Впереди же, сопя, пробежал полосатый, темный бульдог, унося в зубах свой серебряный хлыстик.

Поравнявшись, очнулся он, чуть прищурился, чуть рукой прикоснулся к околышу; ничего не сказал -- и туда ушел: там багрились лишь здания.

Софья Петровна с совершенно косыми глазами, спрятав личико в муфточку (она была теперь краснее пиона), беспомощно как-то в сторону помотала головкой: не ему, а бульдогу. А Варвара Евграфовна так-таки и уставилась, засопела, впилась глазами.

-- "Аблеухов?"

-- "Да... кажется".

И, услышавши утвердительный ответт (сама она была близорука), Варвара Евграфовна про себя взволнованно зашептала:

139

Благороден, строен, бледен,

Волоса, как ле;

Мыслью -- щедр и чувством беден

Н. А. А.-- кто ж он? 13



Вот, вот он:



Революциооер известный,

Хоть аристократ,

Но семьи своей бесчестной

Лучше во сто крат.



Вот, он, пересоздаватель гнилого строя, которому она (скоро, скоро!) собирается предложить гражданский брк по свершении им ему предназначенной миссии, за которой последует всеобщий, мировой взрыв: тут она захлебнулась (Варвара Евграфовна имела обычай слишком громко заглатывать слюни ).

-- "Что такое?"

-- "Ничего: мне пришел в голову один идейный мотив".

Но Софья Петровна не слушла больше: неожиданно для себя она повернулась и увидела, что там, там, на дворцовом выступе в светлоб-агровом ударе последних невских лучей, как-то странно повернутый к ней, выгибаясь и уйдя лицом в воротник, отчегр скатывалась с него студенческая фуражка, стоял Николай Аполлонович: ей казалось, что он неприятнейшим образом улыбался и во всяком случае представлял собой довольно смешную фигуру: запахнувшись в шинель, он казался и сутулым, и каким-то безруким с пренелепо плясавшим по ветру шинельным крылом; и, увидев все то, головку она повернула стремительно.

Долго еще простояял он, изогнувшись, улыбался неприятнейшим образом и во всяком случае представлял собой довольно смешную фигуру безрукого с так нелепо плясавшим в ветре шинельным крылом на пятне багрового закатного косяка. Но во всяком случае на нее не глядел он: разве можно было с его близорукостью рассмотреть удалявшиеся фигурки; сам с собой он смеялся и глядел далеко-далеко, будто дальше, чем следует,-- туда, куда опускались островные здания, где они едва протуманились в багровеющем дыме.

А она -- ей хотелось заплакать: ей хотелось, чтоб муж ее, Сергей Сергеич Лихутин, подойдя к этому подлецу, вдруг ударил его по лицу кипарисовым кулаком и сказал по этому поводу свое честное, офицерское слово.

140

Немилосердный закат посылал удар за ударом от самого горизонта; выше шла неизмеримость розовой ряби; еще выше мяггко так недавно белые облачка (теперь розовые) будро мелкие вдавлины перебитого перламутра пропадали во всем бирюзовом; это все бирюзовое равномерно лилось меж осколков розовых перламутров: скоро перламутринки, утопая в высь, будто отходя в океанскую глубину,-- в бирюзе погасят нежнейшие отсветы: хлынет всюду темная синь, синевато-зеленая глубина: на дома, на граниты, на воду

И заката не будет



КОНТ-КОНТ-КОНТ!



Лакей подал суп. Перед тарелкой сенатора предварительно из прибора поставил он перечницу.

Аполлон Аполлонович показался из двери в своем сереньком пиджачке; так же быстро уселся он; и лакей снял уж крышку с дымящейся супницы.

Отворилась левая дверь; стремительно в левую дверь проскочил Николай Аполлонович в застегнутом наглухо мундире студента; у мундира топорщился высочайший (времен имиератора Александра Первого) воротник.

Оба подняли глаза друг на друга; и оба смутились (они смущались всегда).

Аполлон Аполлонович перекинулся взором от предмета к предмету; Николай Аполлонович ощутил ежедневное замешательство: у него свисали с плечей две совершенно ненужных руки по обе стороны туловища; и в порыве бесплодной угодливости, подбегая к родителю, стал поламывать он свои тонкие пальцы п(алец о палец).

Ежедневное зрелище ожидало сенатора: неестественно вежливый сын неестественно быстро, вприпрыжку, преодолевал пространство от двери -- и до обеденного стола. Аполлон Аполлонович перед сыном стремительно встал (все сказали б -- вскочил).

Николай Аполлонович споткнулся о столовую ножку.

Аполлон Аполлонович протянул Николаю Аполлоновичу свои пухлые губы; к этим пухлым губам Николай Аполлонович прижал две губы; губы друг друга коснулись; и два пальца тряхнула обычно потеющая рука.

141

"Добрый вечер, папаша!"

-- "Мое почтенье-с..."

Аполлон Аполлонович сел. Аполлон Аполлонович ухватился за перечницу. По обычаю Аполлон Аполлонович переперчивал суп.

-- "Из университета?.."

-- "Нет, с прогулки..."

И лягушечье выражение пробежало на осклабленном рте почтительного сыночка, которого лицо успели мы рассмотреть, взятое в отвлечении от всевозможных ужимок, улыбок или жестов любезности, составляющих проклятие жизни Николая Аполлоновича, хотя бы уж потому, что от греческой маски не осравалось следа; эти улыбки, ужимки или просто жесты любезности заструились каким-то непрерывным каскадом перед порхающим взором рассеянного папаши; и рука, подносившая ко рту ложку, очевидно дрожала, расплескивая суп.

-- "Вы, папаша, из Учреждения?"

"Нет, от министра..."

...............................................................

Выше мы видели, как, сидя в своем кабинете, Аполлон Аполлонович пришел к убеждению, что сын его отпетый мошенник: так над собственной кровью и над собственной плотью совершал ежедневно шестидесятивосьмилетний папаша некий, хотя и умопостигаемый, но все же террористический акт.

Но то были отвлеченные, кабинетные заключения, не выносившиеся уже в коридор, ни (тем паче) в столовую.

-- "Тебе, Коленька, перцу?"

-- "Мне соли, папаша..."

Аполлон Аполлонович, глядя на сына, то есть порхая вокруг закорчившегося молодого философа перебегающими глазами, по традиции этого часа предавался приливу, так сказать, отчества, избегая мыслями кабинет.

-- "А я люблю перец: с перцем вкуснее..." Николай Аполлонович, опуская в тарелку глаза, изгонял из памяти докучные ассоциации: невский закат и невыразимость розовой ряби, перламутра нежнейшие отсветы, синевато-зеленую глубину; и на фоне нежнейшего перламутра...

-- "Так-с!.."

142

"Так-с!.."

"Очень хорошо-с..."

Занимал розговором сынка (или лучше заметить -- себя) Аполлон Аполлонович.

Над столом тяжелело молчание.

Этим молчанием за вкушением супа не смущался нисколько Аполлон Аполлонович (старые люди молчанием не смущаются, а нервная молодежь -- да)... Николай Аполлонович за отысканием темы для разговора испытывал настоящую муку над остывшей тарелкою супа.

И неожиданно для себя раазразился:

-- "Вот... я..."

-- "То есть, что?"

-- "Нет... Так... ничего..."

Над столом тяготело молчание.

Николай Аполлонович опять неожиданно для себя разразился (вот непоседа-то!)

-- "Вот... я..."

Только что "вот я?" Продолжения к выскочившим словам все еще не придумал он; и не было мысли к "в о т... я..." И Николай Аполлонович споткнулся...

-- "Что бы такое к вот я",-- думал он,-- "мне придумать". И ничего не придумал.

Между тем Аполлон Аполлонович, обеспокоенный вторично нелепой словесной смятенностью сына, вопро-сителкно, строго, каприщно вдруг вскинул свой взор, негодуя на "мямляние"...

-- "Позволь: что такое?"

В голове же сынка бешено завертелись бессмысленные слова:

-- "Перцепция..."

-- "Апперцепция..." 14

-- "Перец -- не перец, а термин: терминология..."

"Логия, логика..."

И вдруг выкрутилось:

-- "Логика Когена..." 15

Николай Аполлонович, радуясь, что нашел выход к слову, улыбаясь, выпалил:

"Вот... я... прочел в "Theorie der Erfahrung" Когена..." 16



И запнулся опять.

-- "Итак, что же это за книга, Коленька?" Аполлон Аполлонович в наименовании сына непроизвольно соблюдал традиции детства; и в общении 143

с отпетым мошенником именовал отпетого мошенника "Коленькой, сынком, дружком" и даже -- "голубчиком..."

-- "Коген, крупнейший представитель европейского кантианства".

-- "Позволь -- контианства?"

-- "Кантианства, папаша..."

-- "Кан-ти-ан-ства?"

-- "Вот именно..."

-- "Да ведб Канта же опроверг Конт? Ты о Конте ведь?"

-- "Не о Конте, папаша, о Канте!..."

-- "Но аКнт не научен..."

-- "Это Конт не научен..." 17

-- "Не знаю, не знаю, дружок: в наши времена полагали не так..."

Аполлон Аполлонович, уставший и какой-то несчастный, медленно протирал глаза холодными кулачками, затвердивши рассеянно:

-- "Конт..."

-- "Конт..."

-- "Конт..."

Лоски, лаки, блески и какие-то красные искорки заметались в глазах (Апполлон Аполлонович всегда пред глазами своими видел, так сказать, два разнообразных пространства: наше пространство и еще пространство какой-то крутящейся сети из линий, становившихся золотенькими по ночам).

Аполлон Аполлонович рассудил, что мозг его снова страдает сильнейшими приливами крови, обусловленными сильнейшим геморроидальным состоянием всей последней недели; к темной кресельной стенке, в темную глубину привалилась его черепная коробка; темно-синего цвета глаза уставились вопросительно:

-- "Конт... Да: Кант..."

Он подумал и вскинул очи на сына:

-- "Итак, что же это за книга, Коленька?"

.........................................................
Страница 27 из 102 Следующая страница