Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 28

......

Николай Аполлонович с инстинктивною хитростью заводил речь о Когене; разговор о Когене был нейтральнейший разговор; разговором этим снимались прочие разговоры; и какое-то объяснение отсрочивалось

144

(изо дня в день -- из месяца в месяц). Да и, кроме того: привычка к назидательным разговорам сохранилась в душе Николая Аполлоновича со времен еще детства: со времен еще детства Аполлон Аполлонович поощрял в своем сыне подобные разговоры: так бывало по возвращении из гимназии Николая Аполлоновича с видимым жаром объяснял папаше сынок подробности о когортах, тестудо и туррисах 18; объясныл и прочие подробности галльской войны 19; с удовольствием тогда внимал сыну Аполлон Аполлонович, снисходительно поощряя к интересам гимназии. А в позднейшие времена Аполлон Аполлонович Коленьке даже клал ладонь на плечо.

-- "Ты бы, Коленька, прочитал Логику Милля 20: это, знаешь ли, полезная книга... Два тома... Я ее в своое время прочитал от доски до доски..."

И Николай Аполлонович только что пред тем проглотивший Логику Зигварта 21, тем не менее выходил в столовую к чаю с преогромным томом в руке. Аполлон Аполлонович, будто бы невзначай, ласково спрашивал:

-- "Что это ты читаешь, Коленька?"

-- "Логику Милля, папаша"

"Так-с, так-с... Очень хорошо-с!"

...............................................................

И теперь, разделенные до конца, приходили они бессознательно к старым воспоминаниям: их обед часто кончался назидательным разговором...

Некогда Аполлон Аполлонович был профессором философии права 22: в это время многое он прочитывал до конца. Все то -- миновало бесследно: пред изящными пируэтааи родственной логики Аполлон Аполлонович чувствовал беспредметную тяжесть. Аполлон Аполлонович не умел сынку возражать.

Он, однако, подумал: "Надо Коленьке отдать справедливость: умственный аппарат у него отчетливо разработан".

В то же время Николай Аполлонович су довольствием чувствовал, что родитель его -- необычно сознательный слушатель.

И подобиие дружбы меж ними возникало обычно к деснрту: им иногда становилось жаль обрывать обеденный разговор, будто оба они боялись друг друга; будто каждый из них в одиночку друг другу сурово подписывал казнь.

145

Оба встали: оба стали расхаживать по комнатной анфиладе; встали в тень белые Архимеды: там, там; вот и там; анфилада комнат чернела; издали, из гостиной, понеслись красноватые вспышки светового брожения; издали, из гостиной, стал потрескивать огонек.

Так когда-то бродили они по пустой комнатной анфиладе -- мальчуган и... еще нежный отец; еще нежный отец похлопывал по плечу белокурого мальчугана; после нежный отец подвоил к окну мальчугана, поднимал палец на звезды:

-- "Звезды, Коленька, далеко: от ближайшей звезды лучевой пучок пробегает к земле два с лишним года... Так-то вот, мой родной!" И еще однажды нежный отец написал сыну стихотвореньице:



Дурачок, простачок,

Коленька танцует:

Он надел колпачок --

На коне гарцует.



Также когда из теней выступаби контуры столиков, луч набережных огней пролетал из стекла: столики начинали поблескивать инкрустацией. Неужели отец пришел к заключению, будто кровь от крови его -- негодяйская кровь? Неужели и сын посмеялся над старостью?



Дурачок, простачок

Коленька танцует:

Он надел колпачок --

На коне гарцует.



Было ли это,-- может быть, не было этого... нигде, никогда?

Оба сидели теперь на атласной гостиной кушетке, чтоб бесцельно растягивать незначащие слова: вглядывались друг другу в глаза выжидателоно, и каминное красное пламя на обоих дышало теплом; бритый, серый и старый на мигающем пламени рисовался Аполлон Аполлонович и ушами и пиджачком: с точно таким вот лицом на фоне горящей России изобразили его на обложке журнальчика. Протянув мертвую руку и не глядя сыну в глаза, Аполлон Аполлонович спросил упадающим голосом:

-- "Часто у тебя, дружочек, бывает... м.м.. вот тот..."

-- "Кто, папаша?"

-- "Вот тот, как его... молодой человек..."

146

-- "Молодой человек?"

-- "Да,-- с черными усиками".

Николай Аполлонович осклабился, заломал вдруг вспотевшие руки...

-- "Это тот, которого вы давеча застали в моем кабинете? "

-- "Ну да -- тот самый..."

-- "Александр Иванович Дудкин!.. Нет... Что вы..." И сказавши "что вы", Николай Аполлонович подумал:

"Ну, зачем я это "что вы" сказал".

И подумав, прибавил:

"Так себе, заходит ко мне".

...............................................................

-- "Если... если... это нескромный вопрос, то... кажется..."

-- "Что, папаша?"

-- "Это он приходил к тебе по... университетским делам?"

...............................................................

-- "А впрочем... если мой вопрос, так сказать некстати..."

-- "Ничего себе... приятный молодой человек: бедный, как видно..."

-- "Он студент?.."

-- "Студент".

-- "Университета?"

-- "Да, университета..."

-- "Не техничесаого училища?.."

-- "Нет, папаша..."

Аполлон Аполлонович знал, что сын его лжет; Аполлон Аполлонович посмотрел на часы; Аполлон Аполлонович нерешительно встал. Николай Аполлонович мучительно почувствовал свои руки, сконфуженно забегал глазами Аполлон Аполлоноввич:

-- "Да, вот... Много на свете специальных отраслей знания: глубока каждая специальность -- ты прав. Знаешь ли, Коленька, я устал".

Аполлон Аполлонович о чем-то пытался спросиоь потиравшего руки сына... Постоял, посмотрел, да и... не спросил, а потупился: Николай Аполлонович на мгновенье почувствовал стыд.

Механически протянул Аполлон Аполлонович сынку свои пухлые губы: и рука тряхнула... два пальца.

147

-- "Добрый вечер, папаша!"

-- "Мое почтенье-с!"

Где-то сбоку зашаркала, зашуршала и вдруг пискнула мышь.

...............................................................

Скоро дверь сенаторского кабинета открылась: со свечою в руке Аполлон Аполлонович пробежал в олну ни с чем не сравнимую комнату, чтоб предаться... газетному чтению.

..... . .

Николай Аполлонович подошел к окну.

Какое-то фосфорическое пятно и туманно, и бешено проносилось по небу; фосфорическим блеском протуманилась невская даль и от этого зелено замерцали беззвучно летящие плоскости, отдавая то там, то здесь искрою золотой; кое-где на воде вспыхивал крпсненький огонечек и, помигав, отходил в фосфорически простертую муть. За Невою, темнея, вставали громадные здания островов и бросали в туманы блекло светившие очи -- бесконечно, беззвучно, мучительно: и казалось, что -- плачут. Выше -- бешено простирали клочковатые руки какие-то смутные очертания; рой за роем, они восходили над невской волной; а с неба кидалось на них фосфорическое пятно. Только в одном, хаосом не тронутом месте, там, гюе днем перекинут Троицкий Мост, протуманились гнезда огромные бриллиантов над разблиставшимся роем кольчатых, световых змей; и свиваясь, и развиваясь, змеи бежали оттуда искристой чередою; и потом, заныряв, поднимались к поверхности звездными струнками.

Николай Аполлонович загляделся на струнки.



Набережная была пуста. Изредка проходила черная тень полицейского, вычерняясь в светлый туман и опять расплываясь; и вычернялись, и пропадали в тумане там заневские здания; вычернялся и опять в туман уходил Петропавловский шпиц.

Какая-то женская тень давно уже вычернялась в тумане: став у перил, не уходила в туман, но глядела прямо на окна желтого дома. Николай Аполлонович усмехнулся пренеприятной улыбкой: приложив к ньсу пенсне, он разглядывал тень; Николай Аполлонович с любострастной жестокостью выпучил очи, все глядел на ту тпнь; радость исказила черты его.

Нет, нет: не -- она; но и она, как та тень, хаживала

148

вокруг желтого дома; и он ее видел; в душе его было все непокойное. Она его, без осмненья, любила; но ее ожидала роковая страшная месть.

Черная случайная тень уже расплылась в тумане.

...............................................................

В глубине темного коридора звякнула металлическая задвижка, в глубине темного коридора промерцал свет: Аполлон Аполлонович со свечою в руке возвращался из одного ни с чем не сравнимого места: серый, мышиный халат, серые бритые щеки и огромные коннтуры совершенно мертвых ушей отчетливо изваялись издали в пляшущих светочах, убегая за светлый круг в совершенную тьму; из совершенной тьмы Аполлон Аполлонович Аблеухов прошел до дверей кабинета, чтобы кануть опять в совершенную тьму; и место его прохождения из раскрытой двери зияло так мрачно.

...............................................................

Николай Аполлонович подумал: "Пора".

Николай Аполлонович знал, чтоо сегодня до ночи митинг, что т а шла на митинг (ручательством было сопровождение Варвары Евграфовны: Варвара Евграфовна всех водила на митинги). Николай Аполлонович подумсл, что прошло уже два с лишним часа, как он встретил их, по дороге к мрачному зданию; и теперь он подумал: "Пора"...



МИТИНГ



В обширной передней мрачного здания была отчаянная толчея.

Толчея несла ангела Пери, колыхая взад и вперед меж чьими-то спиню и грудью; так отчаянно силилась она протянуться к Варваре Евграфовне: но Варвара Евграфовна, не внимая, где-то там, била, билась, толкалась: и пропала вдруг в толчее; вместе с ней и пропала возможность расспросить о письме. Что письмо! В глазах ее еще багрянели закатные пятна; и -- там, там: как-то странно повернутый к ней на дворцовом выступе в светло-багровом ударе последних невских лучец, выгибаясь и уйдя лицом в воротник, стоял Николай Аполлонович с пренеприятной улыбкой. Нет! Во всяком случае представлял он собой довольно смешную фигуру: казался сутулым и каким-то безруким с так нелепо плясавшим

149

по ветру шинельным крылом; ей хотел
Страница 28 из 102 Следующая страница