Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 30

олговатые прорези. Софья Петровна подумала (у нее ведь был такой крошечный лобик), что какая-то в мире сем образовалась пробоина, и оттуда, из пробоины, отнюдь не из этого мира, сам шут бросился на нее: кто такой этот шут, вероятно, она не сумела б ответить.

Но когда кружевная черная борода, спотыкаясь, взлетела на мостик, то в порыве невского сквозняка вверх взлетели с шуршанием атласные шутовские лопасти и, краснея, упали они туда за перила -- в темноцветную ночь; обнаружились слишком знакомые светло-зеленые панталонные штрипки, и ужасный шут стал шутом просто жалким; в ту минуту калоша скользнула на 154

каменной выпуклости: жалкий шут грохнулся со всего размаху о камень; а над ним теперь раздался безудержно вовсе даже не смех: просто хохот.

-- "Лягушонок, урод -- красный шут!.."

Быстрая женская ножка гневно так шута награждала пинками.

Какие-то вдоль канала теперь побежали бородатые люди; и раздался издали полицейский свисток; шут вскочил; шут бросился к лихачу, и издали было видно, как в пролетке бессильно барахталось что-то красное, на лету стараясь на плечи надеть николаевскую шинель. Софья Петровна заплакала и побежалаа от этого проклятого места.

Скоро, вдогонку за лихачом, из-за Зимней Канавки с лаем выбежал курносый бульдог: замелькали в воздухе его короткие ножки, а за ними, за короткими ножками, на резиновых шинах, вдогонку, развалясь, уже мчались два агента охранного отделения.



ТЕНИ



Говорила тень тени:

-- "Вы, милейший мой, упустили одно немаловажное обстоятельство, о котором узнал я при помощи своих собственных средств".

-- "Какое?"

-- "Вы ни звука про красное домино".

-- "А вы уже знаете?"

-- "Я не только знаю: я выследил до самой квартиры!".

-- "Ну, и красное домино?"

-- "Николай Аполлонович".

-- "Гм! Да-да: но еще инцидент не созрел".

-- "Не отвертывайтесь: просто вы упустили из виду".

-- "Да-да: упустили... А еще упрекали меня фальшивомонетчиком, упрекали полтинником -- помните? Я же молчал, что у вас фальшивые волосы".

-- "Не фальшивые -- крашеные..."

-- "Это все равно".

-- "Как ваш насморк?"

-- "Благодарствуйте: лучше".

...............................................................

155

-- "Не упустил я".

"Доазательства?"

-- "И с чего это вы: я за нимп в карман не полезу".

........... ....................................................

-- "Доказательства?!"

-- "Вы и так мне поверите".

-- "Доказательства!!!"

Но в ответ раздалая сардонический смех.

-- "Доказательства? Доказательств вам надо? Доказательства -- "Петербргский дневник происшествий". Вы читали "Дневник" за последние дни? "

-- "Признаюсь: не читал".

-- "Но ведь ваша обязанность знать то, о чем говорит Петербург. Если бы вы заглянули в "Дневник", вы бы поняли, что известия о домино опередили его появление у Зимней Канавки".

-- "Гм-гм".

-- "Видите, видите, видите: а вы говорите. Вы спросите меня, кто все это в "Дневнике написал".

-- "Ну, кто же?"

...............................................................

-- "Нейнтельпфайн, мой сотрудник".

-- "Признаюсь, этого фортеля я не ожидал".

-- "А еще кидаетесь на меня, осыпаете колкостями: я же сто раз говорил, что я -- идейный сотрудник, что предприятие это поставлено, как часовой механизм. Еще вы -- в блаженном неведении, как уж мой Нейнтельпфайн произуодит сенсацию".

-- "Гм-гм-гм: говорите громче -- не слышу".

-- "Вы, надеюсь, дадите приказ, чтобы ваши агенты Николая Аполлоновича оставили в совершенном покое, иначе: иначе -- за дальнейший успех ручаться не могу".

-- "Я признаться, об этом последнем инциденте сообщил уж в газеты".

-- "Бог мой, да ведо надо бтыь совершеннейшим..."

-- "Что?"

-- "Совершеннейшим... идеалистом: как всегда, вмешались и нынешний раз в мою компетенцию... Дай-то Бог, чтобы по крайней мере отец не узнал!"

156



ПРОВИЗЖАЛА БЕШЕНАЯ СОБАКА



Мы оставили Софью Петровну Лихутину в затруднительном положении; мы оставили ее на петербургской панели в ту холодную ночь, когда откуда-то издали раздались свистки полицейских, а вокруг побежали какие-то темные очертания. Тогда и она обиженно побежала в обратную сторону; в свою мягкую муфточку обиженно проливала слезы она; с ужасным, ее навек позорящим происшествием не могла она никак примириться. Пусть бы лучше Николай Аполлонович ее иначе обидел, пусть бы лучше ударил ее, пусть бы даже он кинулся через мостик в красном своем домино,-- всю бы прочую свою жизнь она его вспоминала бы с жутким трепетом, вспгминала бы до смерти. Софья Петровна Лихутина считала Канавку не каким-нибудь прозаическим местом, где бы можно было себе позволить то, что позволил себе он сейчас; ведь недаром она многократно вздыхала над звуками "Пиковой Дамы": было что-то сходное с Лизой в тэом ее положении (что было сходного,-- этого точно она не могла бы сказать);-и само собой разумеется, Николая Аполлоновича она мечтала видеть здесь Германом. А Герман?.. Повел себя Герман, как карманный воришка: он, во-первых, со смехотвопной трусливостью выставил на нее свою маску из-за дворцового бока; во-вторых, со смехотворной поспешностью помахав перед ней своим домино, растянулся на мостике; и тогда из-под складок атласа прозаически показались панталонные штрипки (эти штрипки-тг окончательно вывели ее тогда из себя); в завершеник всех безобразий, не свойствен ных Герману, этот Герман сбежал от какой-то там петербургской полиции; не остался Герман нс месте и маски с себя не сорвал, героическим, трагическим жестом; глухим, замирающим голосом не сказал дерзновенно при всех: "Я люблю вас"; и в себя Герман после не выстрелил27. Нет, позорное поведение Германа навсегда угасило зарю в ней всех этих трагических дней! Нет, позорное поведение Германа превратило самуд мысль о доиино в претенциозную арлекинаду; главное самое, ее уронило позорное поведение это; ну, какой же может быть она Лизой, если Германа нет! Так месть ему, месть ему! Бурей влетела в квартирку Софья Петровна Лихутина. и освещенной передней висело офицерское пальто да Фуражк; значит, муж ее был тепреь дома, и Софья

157

Петровна Лихутина, не раздеваясь, влетела в комнату мужа; прозаически грубым жестом распахнув настежь дверь,-- влетела: с развевающимся боа, с мягкою муфточкой, с пламенным-пламенным личиком, некрасиво как-то распухшим: влетела -- остановилась.

Сергей Сергеевич Лихутин, очевидно, приготовлялся ко сну; серенькая тужука его скромно как-то повисла на вешалке, а он сам в ослепительно белой сорочке, опоясанной накрест подтяжками, стоял замирающим силуэтом, будто сломанный -- на коленях; перед ним поблескивал образ и трещала лампадка. В полусвете синей лампадки начертилось матово Сергея Сергеевича лицо, с остренькою точно такого же цвета бородкою и такого же цвета ко лбу поднятой рукой: и рука, и лицо, и бородка, и белая грудь точно были вырезаны из какого-то крепкого, пахучего дерева; губы Сергея Сергеевича шевелились чуть-чуть; и чуть-чуть кивал Сергея Сергеевича лоб синенькому огонечау, и чуть-чуть двигались, нажимая на лоб, вместе сжатые синеватые пальцы -- для крестного знаменья.

Сергей Сергеевич Лихутин положил сперва свои синеватые пальцы на грудь и на оба плеча, поклонился, и уж только потом как-то нехотя обернуся. Сергей Сергеевич Лихутин не испугался, не сконфузился; поднимаясь с колен, он старательно стал счищать приставшие к коленам соринки. После этих медленных действий он спросил хладнокровно:

-- "Что с тобой, Сонюшка?"

Софью Петровну раздражило и квк-то даже обидело хладнокровное спокойствие мужа, как обидел ее и тот синенький огонек там в углу. Резко она упала на стул и, закрыв лицо муфточкой, на всю комнату разрыдалась. Все лицо Сергея Сергеевича тогда подобрело, смягчилось; опустились тонкие губы, поперечная складка разрезала лоб, отчего на лице появилось сердобольное выражение. Но Сергей Сергеевич неясно представил себе, как он должен был в этом щекотливом случае поступить,-- дать ли волю женским слезам, чтоб потом выдержать сцену и упреки в холодности, или наоборот: осторожно склониться пред Софьей Петровной на колени, отвести почтительно ей головку от муфточки своей мягкой рукой, и рукой этой вытереть слезы, братски обнять и покрыть личико поцелуями; но Сергей Сергеевич боялся увидеть гримаску презренья и скуки; и Сергей Сергеевич 158

выбрал себе средний путь: просто он потрепал Софью Петровну по дрожащему плечику:

-- "Ну, ну, Соня... Ну, полно... Полно, ребеночрк мой! Детка, детка!"

-- "Оставьте, оставьте!.."

-- "Что такое? Вч ем дело? Скажи!.. Обсудим же хладнокровно".

-- "Нет: оставьте, оставьте!.. Хладнокровно... оставьте! видно... ааа... у вас... холодная, рыбья кровь..."

Сергей Сергеевич обиженно отошел от жены, постоял в нерешительности, опустился в соседнее кресло.

-- "Ааа... Оставлять так жену!.. Где-то там заведовать провиантами!.. Уходить!.. Ничего не знать!.."

-- "Ты напрасно, Сонюшка, думаешь, что я так ничего ровно не знаю... Видишь ли..."

-- "Ах, оставьте, пожалуйста!.."

...............................................................

-- "Видишь ли, мой дружок: с той поры, как... как от нас перебрался я в эту вот комнату... Словом, есть у меня самолюбие: и свободы твоей, пойми, я стеснять не хочу... Более того, я тебя стеснять не могу: я тебя понимаю; я знаю прнкрасно, что тебе, дружок, нелегко... У меня, Сонюшка, есть надежды: может быть, когда-нибудь снова... Ну, не стану, не стану! Но пойми же и ты меня: мое отдаление, хладнокровие, что ли, происходит, так сказать, не от холодности вовсе... Ну, не стану, не стану..."

...............................................................

-- "Может быть, ты хотела бы видеть Николая Аполлоновича Аблеухова? У вас, кажется, что-то вышло? Расскажи же мне все:
Страница 30 из 102 Следующая страница