Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 35

ти -- и уступы, и выступы -- убежали в горящую пламенность: и подъезды с кариатидами, и карнизы кирпичных балконов.

Яростно закровавился рыже-красный Дворец 15; этот старый Дворец еще строил Растрелли; нежною голубою стеной встал тогда этот старый Дворец в белой стае колонн; бывало, с любованием оттуда открывала окошко на невские дали покойная императрица Елизавета Петровна. При императоре Александре Павловиче этот старый Дворец перекрашен был в бледно-желтую краску; при императоре Александре Николаевиче 16 был Дворец перекращен вторично: с той поры он стал рыжим, кровянея к закату.

179

В этот памятный вечер все пламенело, пламенел и Дворец; все же прочее, не вошедшее в пламень, отемнялось медлительно; отемнялась медлительно вереница линий и стен в то время, как там, на сиреневом погасающем небе, в облачках-перламутринках, разгорались томительно все какие-то искрометные светочи; разгорались медлительно какие-то легчайшие плаиена.

Ты сказал бы, что зарело там прошлое.

Невысокая, полная даа, вся в черном, которая там у моста отпустила извозчика, давно уж бродил апод окнами желтого дома; как-то странно дрожала ее рука; а в дрожащей руке чуть дрожал малюсенький ридикюльчик не петербургских фасонов. Полная дама была почтенного возраста и имела вид, будто страдает одышкой; полные пальцы ее то и дело хватались за подбородок, выступающий внушительно из-под воротника и усеянный кое-где седчми волосиками. Ставши против желтого дома, она хотела дрожащими пальцами приоткрыть ридикюльчик: ридикюльчик не слушался; наконец, ридикюльчик раскрылся, и дама с несвойственной для лет ее торопливостью достала платоек с кружевными разводами, повернулась к Неве и заплакала. Лицо ее тогда озарилось закатом, над губами же явственно отметились усики; положивши руку на камень, смотрела она детским и вовсе невидящим взором в туманные, многотрубные дали и в водную глубину.

Наконец, дама взволнованно поспешила к подъезду жплтого дома и позвонила.

Дверь распахнулась; старичок с галуном на отворотах из отверстия на зарю выставил свою плешь; он прищурил слезливые глазки от нестерпимого, заневского блеска.

-- "Что вам угодно?.."

Дама почтенного возраста заволновалась: не то умиление, не то скрытая тщательно робость прояснила ее черты.

-- "Дмитрич? ... Не узнали меня?"

Тут лакейская плешь задрожала и упала в малюсенький ридикюлтчик (в руку дамы):

-- "Матушка, барыня вы моя!... Анна Петровна!"

-- "Да, вот, Семеныч..."

-- "Какими судьбами? Аткелева?"

Умиление, если только не тщательно скрытая робость, послышалось снова в приятном контральто.

-- "Из Испании... Вот хочу посмотреть, как вы тут без меня?"

180

-- "Барыня наша, родная... Пожалуйте-с!.."

Анна Петровна поднималась по лестнице: тот же все лестницу обволакивал бархатистый ковер. На стенах разблистался орнамент из все тех же оружий: под бдительным наблюдением барыни сюда вот когда-то повесили медную литовскуб шапку, а туда -- темплиерский 17 отовсюду проржавленный меч; и ныне так же блистали: отсюда -- медная литовская шапка; оттуда -- крестообразные рукояти совершенно ржавых мечей.

-- "Только нет никого-с: ни барчука, ни Аполлона Аполлоновича".

Над балюстрадой все та же стояла подставка из белого алебастра, как прежде, и, как прежде, та ж Ниобея поднимала горе алебастровые глаза; это прежде вновь обступило (а прошло три уж года, и за эти годы пережито столь многое). Анна Петровна вспомнила черный глаз итальянского кавалера, и опять в себе ощутила ту тщательно скрытую робость.

-- "Не прикажете шоколаду, кофию-с? не прикажете самоварчик?"

Анна Петровна едва отмахнулась от прошлого (тут все так же, как прежде).

-- "Как же вы без меня эти годы?"

-- "Да никак-с... Только смею вам доложить, без вас -- никакого порядку-с... А все прочее без последствий: по-прежнему... Аполлон Аполлонович, барин-то,-- слышали?"

-- "Слышала..."

-- "Да-с, все знаки отличия... Царские милости... Что прикажете: барин-то важный!"

-- "Барин-то -- постарел?"

-- "Назначаются барин на пост: на ответственный: -- баррин все равно, што министр: вот какой барин..."

Анне Петровне неожиданно показалось, что лакей на нее посмотрел чуть-чуть укоризненно; но это только казалось: он всего лишь поморщился от нестерпимого заневского блеска,-открывая дверь в зал.

-- "Ну, а Коленька?"

-- "Коленька-с, Николай Аполлонович, то-ись, такой, позволд себе заметить, разумник-с! Успевают в науках; и в овсяком там успевают, что им полагается... Просто красавчиком стали..."

-- "Ну, что вы? Он всегда был в отца..."

181

Сказала: потупилась -- перебирала пальцами ридикюльчик.

Так же стены были уставлены высоконогими стульями; отовсюду меж стульев, обитых палевым плюшем, поднимались белые и холодные столбики; и со всех белых столбиктв глядел на нее укоризненно строгий муж из холодного алебастра. И с прямою враждебностью просверкалг на Анну Петровну со стен зеленоватое, старинное стекло, под которым у ней был с сенатором решительный разговор: а вон -- бледнотонная живопись -- помпеанские фрески; эти фрески привез ей сенатор в ее бытность невестой: тридцать лет протекло с той поры.

Анну Петровну охватило все то же гостинное гостеприимство: охватили лаки и лоски; защемило по-прежнему грудь; сжалось горло старинною неприязнью; Аполлон Аполлонович, может, ей и простит; но она ему -- нет: в лакированном доме житейские грозы протекали бесшумно, тем не менее грозы житейские протекали здесь гибельно.

Так прилив темных дум ее гнал на враждебные берега; рачсеянно она прислонилась к окошку -- и видела, как над невской волной понесллись розоватые облачка; клочковатые облачка вырывались из труб убегающих пароходиков, от кормы кидающих в берега проблиставшую яхонтом полосу: облизавши каменный бык, полоса кидалась обратно и сплеталась со встречною полосою, разметавши свой яхонт в одну змеевую канитель. Выше -- легчайшие пламена опепелялись на тучах; пепел сеялся щедро: все небесные просветы засыпались пеплом; все коварно потом обернулось одноцветною легкостью; и мгновенье казалось, будто серая вереница из линий, шпицев и стен с чуть слетающей теневой темнотою, упадающей на громады каменных стен,-- будто эта серая вереница есть тончайшее кружево.

-- "Что же вы, барыня, у нас остановитесь?"

-- "Я?.. В гостинице".

...............................................................

В этой тающей серости проступили вдруг тускло многие удивленно глядящие точки: огоньки, огонечки; огоньки, огонечки наливалися силой и бртсались из тьмы после рыжими пятнами, в то время, какс верху падали водопады: синие, черно-лиловые, чпрные.

Петербуррг ушел в ночь.

182



ТОПОТАЛИ ИХ ТУФЕЛЬКИ



Раздавались звонки.

Выходили в зал из передней какие-то ангелоподобные существа в гобубых, белых, розовых платьях, серебристые, искристые; обвевали газами, веерами, шелками, разливая вокруг благодатную атмосферу фиалочек, ландышей, лилий и тубероз; слегка опыленные пудрой их мраморно-белые плечики через час, через два должны были разгореться румянцем и покрыться испариной; но теперь, перед танцами, личики, плечи и худые обнаженные руки казались еще бледней и худей, чем в обычные дни; тем значмтельней прелесть этих существ как-то сдержанно искрами занималась в зрачках, пока существа, сущие ангелята, образовали и шлеестящие и цветные рои веющей кисеи; свивались и развивались их белые веера, производя легкий ветер; топотали их туфельки.

Раздавались звонки.

Бодро в зал из передней входили какие-то крепкогрудые гении в туг стянутых фраках, мундирах и ментиках -- правоведы, гусары, гимназисты и так себе люди -- усатые и безусые,-- безбородые -- все; рахливали вокруг какую-то надежную радость и сдержнаность. Неназойливо они проникали в блестящий газами круг и казались барышням гибче воска; и глядишь --- там, здесь -- пуховой легкий веер начинал уже биться о грудь усатого гения, как доверчиво на эту грудь севшее бабовкино крыло, и крепкогрудый гусар осторожно начинал с барышней перекидываться своими пустыми намеками; с точно такою же осторожностью наклоняем лицо мы к севшему невзначай нам на палец легкому мотыльку. И на красном фоне золототканого гусарского одеяния, как на пышном восходе небывалого солнца, так отчетливо просто выделялся слегка розовеющий профиль; набегающий вальсовый вихрь скоро должен был превратить слегка розовеющий профиль невинного ангела в профиль демона огневой.

Цукатовы, собственно говоря, давали не бал: был всего-навсего детский вечер, в котором пожелали участвовать взрослые; правда, носился слух, что на вечер прибудут и маски; предстоящее появление их удивляло, признаться, Любоыь Алексеевну; как-никак, святок не было; таковы, видно, были традиции милого мужа, что для танцев и детского смеха он готов был нарушить всее уставы

183

календаря; милого мужа, обладателя двух серебряных бак, и до сей поры называли Коко. В этом пляшущем доме он был, само собой разумеется, Николаем Петровичем, главой дома и родителем двух хорошеньких девочек восемнадцати и пятнадцати лет.

Эти милые белокурые существа были в газовых платьях и серебряных туфельках. Уж с девятого часу они размахались пушистыми веерами на отца, на экономку, на горничную, дажее... на гостящего в доме почтенного земского деятеля мастодонтообразных размеров (родственника Коко). Наконец, раздался долгожданный робкий звонок; распахнулась дверь добела освещенного зала, и туго затянутый во фрак свой тапер, напоминая черную, голенастую птицу, потирая руки, едва не споткнулся о проходящего официанта (приглашенного по случаю бала в этот блещущий дом); в руках у официанта задребезжал, задрожал лист картона, сплошь усеянный котильонными побрякушками18: орденками, лентами и бубенчиками. Скромный тапер разложил ряды нотных тетрадок, поднимал и опускал рояльную крышку, обдувал бережно клавиши и без видимой цели бл
Страница 35 из 102 Следующая страница