Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 39

том чуть просунулась серебристая туфелька.

И пошли, и пошли.

Раз-два-три -- и жест ножки под откинутой талией:

-- "Ты узнал меня?"

-- "Нет".

-- "Ты кого-то все ищешь?"

Раз-два-три -- и опять изгиб, и опять просунулась туфелька.

-- "У меня есть для тебя письмо".

А за первою парой -- домино и маркизой ---тронулись арлекины, испанки, перламутрово-бледные барышни, правоведы, гусары и безвластные, кисейные существа; веера, голые плечи, сенебристые спины и шарфы.

Вдруг рука красного домино охватила тонкую, лазурную талию, а другая рука, схватившись за руку, в руке ощутила письмо; в тот же миг темно-зеленые, черные и суконные руки всех пар, и красные рукиг усар охватили все тонкие талии гелиотроповых, грпдеперлевых 27, шелестящих танцорок, чтобы вновь, вновь и вновь закружиться в нескольких вальсовых поворотах.

Вылетев перед всеми, седовласый хозяин разрычался на пары:

-- "A vos places" * (* На места (фр.). - Ред.)

И за ним летел безвластный подросток.



АПОЛЛОН АПОЛЛОНОВИЧ



Аполлон Аполлонович оправился от сердечного приступа; Аполлон Аполлонович поглядел в глубину комнатной анфилады; спрятанный в темных гардинах, он стоял никем незамеченный; он старался, так пройти от гардин, чтобы его появленье в гостиной не выдало б странного поведения государственного человека. Аполлон Аполлонович от всех скрывал приступы сердечной болезни; но еще неприятней было бы ему сознаться, что сегодняшний приступ вызван был появлением перед ним красного домино: красный цвет, конечно, был эмблемой Россию губившего хаоса; но ему не хотелось сознаться,

199

что нелепое желание домино его попугать имело какой-либо политический привкус.

И Аполлон Аполлонович стыдился испуга.

Оправляясь от приступа, он бросал взгляды в зал. Все, что он видел там, поражало взор его крикливою пестротою; там мелькавшие образы имели каклй-то отвратительный привкус, поражавший лично его: видел он монстра с двуглавою орлиною головою288; где-то там, где-то там -- быстро зал пересекала сухая фигурочка рыцарька с лезвием сверкавшим меча, в образе и подобии какого-то светового явления; он бежал так неясно и тускло, без волос, без усов, выделяясь контурами зеленоватых ушей и свисавшим на грудь бриллиантовым блещущим знаком; а когда из масок и капуцинов на рьщарька кинулось однорогое существо, то рогом оно обломало у рыцаря световое явление29; что-то издали дзанкнуло и на пол упало подобием лунного лучика; странно, что эта картина в сознании Аполлона Аполлоновича пробудила какоое-то недавно забытое, бывшее с ним происшествие, и он ощутил позвоночник; Аполлон Аполлонович мгновенье подумал, что у него tabes dorsalis. С отвращением отвернулся от пестрого зала; и прошел он в гостиную.

Здесь при его появлении все поднялись с своих мест; любезно навстречу к нему текла Любовь Алексеевна; и профессор статистики, вставший с места, промямлил:

-- "Имели случай окгда-то встречаться: весьма счастлив вас видеть; у меня есть до вас, Аполлон Аполлонович, дело".

На что Аполлон Аполлонович, поцеловавши руку хозяйки, сухо как-то ответил:

-- "Но ведь я принимаю у себя в Учреждении".

Этим ответом отрезывал он возможность одной либеральной партии идти навстречу правительству. Конъюнктура расстроилась; и профессору оставалось только достойно покинуть этот блещущий до, чтобы впредь беспрепятственно подписывать все выражения протестов, чтобы впредь беспрепятственно поднимать свой бокал на всех либеральных банкетах.

Собираясь уйти, подошел он к хозяйке, над которой редактор продолжал упражнять свое красноречие.

-- "Вы думаете, что гибель России подготовляется нам в уповании социального равенства. Как бы не так? Нас хотят просто-напросто принести в жертву диаволу".

200

-- "То есть как?" -- удивилась хозяйка.

-- "Очень просто-с: вы удивляетесь потому, что вы ничего не читали по этому вопросу..."

-- "Но позвольте, позвольте! -- снова вставил слово профессор,-- вы опираетесь на измышления Такси-ля..." 30

-- "Таксиля?" -- перебила хозяйка, вдруг достала маленький изящный блокнот и стала записывать:

-- "Таксиля, говорите вы?.."

-- "Нас готовятся принести в жертву сатане, пооому что высшие ступени жидо-масонства исповедуют определенный культ, палладизм...31 Этот культ..."

-- "Палладизм?" -- перебила хозяйка, снова стала что-то записывать в книжечку.

-- "Па-лла-... Как, как?"

-- "Палладизм".

Раздался откуда-то озабоченный вздох экономки, и тогда понесли поднос с граненым графином, налииым до краев прохладительным морсом и поставили в комнате меж гостиной и залом. И стоя в гостиной, можно было увидеть, как вновь, вновь и вновь из мелодичной системы звукового прибоя, бившего в стены, и из зыби кисейно-кружевных, раскачавшихся в вальсе пар вырывалась то та, то эта покрытая светами девочка, с разгоревшимся личиком и с растрепанной на спине сквозной желтизною кос -- вырывалась и пробегала, смеясь, в соседнюю комнату, в своих белошелковых туфельках, топоча высокими каблучками, наливала поспешно из графинчика кисловатую, рубиновую влагу: ледяной густой морс. И глотала так жадно.

И хозяйка рассеянно бросила собеседнику.

-- "А скажите..."

Приложив к глазам миниатюрный лорнетик, увидала она, что в соседней там комнате к разгоревшейся девочке, пьющей морс, из танцевального зала выпорхнул правовед в шелестящем шелком мундирчике с перетянутой талией и, грассируя неестественно загремевшим баском, правовед вырывал шутливо у девочки стаканчик рубинового морса и стыдливо от него отпивал он холодный глоток. И Любовь Алексеевна, обрывая свирепые речи редактора, привстала, шелестя, проплыла в полутемную комнату, чтобы строго заметить:

-- "Что вы здесь делаете -- танцевать, танцевать". И тогда счастливая пара вернулась в кипящую светами

201

залу; правовед обнял белоснежной перчаткой тонкую, как оса, талию девочки; девочка -- на белоснежной этой перчатке откинулась; оба вдруг упоительн залетали, упоительно закачались, быстро-быстро перебирая ногами, разбивая летящие платья, шали и веера, вокруг них плетущие искристые узоры; наконец, сами стали какими-то лучезарными брызгами. Там тапер, вычурно выгибая хребет, вкрадчиво как-то склонялся к летающим пальцам на клавишах, чтобы лить дискантовые, немного крикливые звуки: и они бежали друг другу вдогонку; то тапер, истомно откинувшись, заскрипев табуретом, пальцами убегал на густые басы...

...............................................................

-- "Таксиль взвел на масонов совершенную небылицу,-- раздавался язвительный голос профессора,-- к сожалению, небылице той поверили многие; но впоследствии Таксиль решительным образом отказался от небылицы; он признался публично в том, что его сенсационные заявления папе -- лишь простое его издевательство над темнотой и злой волею Ватикана. Но за это Таксиль был проклят в папской Энциклике..." 32

Тут вошел кто-то новый -- суетливенький, молчаливенький господинчик, с огромною бородавкою у носа,-- и вдруг ободрительно закивал, заулыбался сенатору, растирая пальцы о пальцы; и с двусмысленной кротостью он отвел сенатора в угол:

-- "Видите... Аполлон Аполлонович... Директор N. N. департамента предложил... как бы это выразиться... Ну, задать вам один щекотливый вопрос".

Далее трудно было что-либо разобрать: слышно было, как господинчик что-то нашептывал в бледное ухо с двусмысленной кротостью, а Аполлон Аполлонович с каим-то жалким испугом кинулся на него.

-- "Говорите же прямо... мой сын?"

-- "А вот именно, именно: этот самый вот деликатный вопрос".

-- "Мой сын имеет сношения с...?"

Далее ничего нельзя было разобрать; лишь слышалось:

-- "Пустяки..."

-- "Все это совершенные пустяки..."

-- "Жалко, правда, что эта неуместная шутка приняла такой неуместный характер, что пресса..."

-- "И знаете: петербургской полиции отдали мы, признаться, приказ, чтобы за вашим сыном следили..."

202

"Разумеется, для его толькь блага..."

И опять несся шепот. И сенатор спросил:

-- "Домино, говорите вы?"

-- "Да -- вот то самое"?

С этими словами суетливенький господинчик указал в соседнюю комнату, где вот там -- где-то там, суетливое домино, переступая порывисто, влекло свой атлас по лаковым плитам паркета.



СКАНДАЛ



Софья Петровна Лихутина, передавши письмо, ускользнула от своего кавалера, опустилась в бессилии на мягкую табуретку; руки и ноги ее отказывались служить.

Что она сделала?

Она видела, как мимо нее из танцевального зала пробежало красное домино в угол пустой проходной комнаты; и там незаметно красное домино разорвало бумагу конверта; зашелестела записка в яркошуршащих руках. Красное домино, силясь лучше увидеть мелкий бисерный почерк записки, непроизвольно на лоб откинуло масочку, отчего черные кружева бороды двумя пышными складками окрылили бледное лицо домино, будто два крыла черной шелковой шапочки; из трепещущих крыльев просунулось то лицо, воосковое, застывшее, с оттопыренными губами, и дрожала рука, и дрожала в палцах записочка; и холодный пот показался на лбу.

Красное домино теперь не видао мадам Помпадур, наблюдавшей его из угла; все оно ушло теперь в чтение; засуетилось, распахнуло атласные полы длинного одеяния, обнаружив свой обычный костюм -- темно-зеленый сюртук; Николай Аполлонович вытащил золотое пенсне и, приставив к глазам, лицом нагнулся к записочке.

Николай Аполлонович весь откинулся; ужасом на нее уставился его взор; но ее он не видел: его губы шептали, Должно быть, какие-то вовсе невнятные вещи,-- и Софья Петровна хотела уж броситься к нему из угла, потому что она не могла далее выносить этих расширенных, на нее устремленных взоров. Тут вошли в комнату; красное домино нервно спрятало ту записку в свои дрожащие пальцы, убежавшие в складки; маску же красное домино позабыло спустить. Так стоял
Страница 39 из 102 Следующая страница