Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 40

о оно с приподнятой на лбу

203

масочкой, с полуоткрытым ртом и невидящим взором.

Пуще прежнего раозшлась после вальса прибежавшая сюда девочка, чтобы здесь прохладиться; она едва с ног не сбила почему-то у входа одиноко дремавшего земского деятеля, остановилась перед зеркальным трюмо, оправила в волосах осевшую ленточку, зашнуровала, поставив ножку на стул, бело-шелковую туфельку; завела с подругой, такою же девочкой, там в углу подозрительный шепот, слушая поток звуков, нестройное шелестящее шарканье, хриплые выкрики из гостиной, смех, окрики распорядителя, слушая едва слышное дзиньканье кавалерских шпор.

Вдруг она увидела домино с неопущенной маской; и, увидев, воскликнула:

-- "Вот вы кто? Здравствуйте, Николай Аполлонович, здравствуйте: кто бы мог вас узнать?"

Софья Петровна Лихутина видела,_как страдальчески улыбнулся девочке Никооай Аполлонович, как-то странно рванулся и пустился бежать в танцевальный зал.

Там стояло два ряда танцующих, уплывая в нежно слепнущий взор переливами перламутро-розовых, гридеперлевых, гелиотроповых, голубоватых, белых бархатов и шелков: на шелка, на бархаты ложились шали, шарфы, вуали, веера и стеклярусы, ложились на плечи тяжкие кгужева из серебристых пластинок; при малейшем движении искрилась там чешуйчатая спина; всюлу виднелись теперь закрасневшие руки, безотчетно игравшие пластинками веера пальцы, загрубевшие пятна в белых бархатах, колыхавшихся декольте и ланиты, вовсе пунцовые, в дыме тронутых пляской причесок.

Там стояло два ряда танцующих пар, уплывая во взор черными, зеленоватыми и ярко-красными гусарскими сукнами, золотым, подбородок режущим воротником, надставною мундирною грудью и надставными плечами, снежно-белой прорезью фрачных жилетов, кракавших при нажиме, и лоск льющим фраком цвета воронова крыла.

Мимо масок и кавалеров стремительно пролетел Николай Аполлонович, переступая порывисто на своих дрожащих ногах; и кровавый атлас за ним влекся на лаковых плитах паркета, едва-едва отмечаясь на плитах паркета летящею, пунцовеющей зыбью собственных отблесков; пунцовея, та зыбь, как неверная красная молния, облизнула паркет перед чудовищным бегуном.

Это бегство красного домино с приподнятой на лоб

204

маской, под которой вперед выдавалоь лицо Николая Аполлоновича, произвело настоящий скандал; бросилсиь с места веселые пары; с одной барышней случилась истерика; а две маски с испугу вдруг открыли свои изумленные лица; а когда, узнав бегущего Аблеухова, лейб-гусар Шпорышев ухватил его за рукав со словами: "Николай Аполлонович, Николай Аполлонович, ради Бога скажите, что с вами", то Николай Аполлонович, ккк затравленный зверь, как-то жалко оскалился сумасшедшим лицом, силясь смеяться, но улыбка не вышла; Николай Аполлонович, вырвав рукав, скрылся в дверях.

В танцевальном зале пробежало неописуемое смущение; банышни, кавалеры суетливо передавали друг другу свои впечатления; затревожились все; только что таинственно сокльзившие маски, все эти синие рыцарьки, арлекины, испанки потеряли свой интригующий смысл; из-под маски двуглавого монстра, подбежавшего к Шпорышеву, слышался встревоженный и знакомый голос:

-- "Объясните же ради Бога, что все это значит?"

И лейб-гусар Шпорышев узнал голос Вергефдена.

Это смятение танцевального зала передалось инстинктивно через две проходные комнаты и в гостиную; и там, там -- где горел лазоревый шар электрической люстры, где в лазоревом трепетном свете грузно как-то стояли гостинные посетители, выясняясь туманно из виснущих хлопьев табачного синеватого дыма, -- посетители эти с тревогой смотрели туда -- в танцевальный зал. Среди всей этой группы выделялась сухенькая фигурка сенатора, бледное, будто из папье-маше, лицо с поджатыми твердо губами, две маленьких бачки и контвры зеленоватых ушей: так точно он был изображен на заглавном листе какого-то уличного журнальчика.

В танцевальном зале гуляла зараза догадок, треволнений и слухов по поводу странного, весьма странного, чрезвычайно странного поведения сенаторского сына; там говорилось, во-первых, что поведение это обусловлено какою-то драмой; во-вторых, пущен был слух, что таинственно посетиввший цукатовский дом Николай Алоллонович и был красным домино, производившим сенсацию в прессе. Толковали, что все это значит. Говорилось о том, что сенатор не знает тут ничего; издали, из танцевального зала, кивали в гостиную, туда, где стояла сейчас фигурка сенатора и откуда неясно так выдавалось его сухое лицо среди виснувших хлопьев синеватого табачного дыма.

205



НУ, А ЕСЛИ?



Мы оставили Софью Петровну Лихутину -- одну, на балу; мы теперь к ней вернемся обратно.

Софья Петровна Лихутина остановилась средо зала.

Перед ней впервые предстала ее страшная месть: мятый конвертик теперь перешел к нему в руки, Софья Петровна Лихутина едва понимала, что сделала; Софья Петровна не поняла, что вчера в мятом конверте прочитала она. А теперь содержание ужасной записки предстало ей с ясностью: письмо Николая Аполлоновича приглашало бросить какую-то бомбу с часовым механизмом, которая, будто бы, у него лежала в столе; эту бомбу, судя по намеку, ему предлагали бросить в спнатора (Аполлона Аполлоновича все называли сенатором).

Софья Петровна стояла средь масок растерянно с бледно-лазурною, чуть изогнутой тлаией, соображая, что все это значит. То, конечно, была чья-то злая и подаля шутка; но его этой шуткою так хотелось ей напугать: ведь, он был... подлым трусом. Ну, а если... если в письме была истина? Ну, а если... если Николай Аполлонович в столе своем хранил предметы столь ужасного содержания? И об этом прослышали?_И теперь его схватят?.. Софья Петровна стояла средь масок растерянно с бледно-лазурною талией, теребя свои локоны, серебристо-седые от пудры и свитые пышно.

И потом беспокойно она завертелась средь масок; и потом забились на ней валансьеновые кружева; а юбка-панье под корсажем, словно вставшая под дыханием томных зефиров, колыхалась оборками и блистала гирляндою серебряных трав в виде легких фестончиков. Вкруг нее голоса, сливаясь шептаньем безостановочно, беспеременно, докучно роковым ворчали веретеном. Кучечка седобровых матрон, шелестя атласными юбками, собиралась уехать с такого веселого бала; эта, вытянув шею, вызывала из роя паяцев свою дочь, пейзанку; приложив к серым глазкам миниатюрный лорнетик, беспокоилась та. И над всем повисла тревожная атмосфера скандала. Звуками перестал взрывать воздух тапер; сам собой положил он локоть на рояльную крышку; ожидал приглашания к танцам; но приглашения не было.

Юнкера, гимназисточки, правоведы -- все нырнули в волны паяцев и, нырнувши, пропали; и их не было

206

больше; слышались отовсюду -- причитания, шелесты, шепоты.

-- "Нет, вы видели, видели? Вы понимаете?"

-- "Не говорите, это -- ужасно..."

-- "Я всегда говорила, я всегда говрила, ma chre: он выростил негодяя. И tante Lise говорила: говорила Ми-ми; говорил Nicolas".

-- "Бедная Анна Петровна: я ее понимаю!.."

-- "Да, и я понимаю: понимаем мы все".

-- "Вот он сам, вот он сам..."

-- "У него ужасные уши..."

-- "Его прочат в министры..."

-- "Он погубит страну..."

-- "Ему надо сказать..."

-- "Посмотрите же: Нетопырь на нас смотрит; будто чувствует, что мы говорим про него... А Цукатовц увиваются -- просто стыдно смотреть..."

-- "Они не посмеют сказать ему, отчего мы уедем... Говорят, мадам Цукатова из поповского роду".

Вдруг раздался свист древнего змея из взволнованной кучечки седобровых матрон:

-- "Посмотрите! Пошел: не сановник -- цыпленок".

...............................................................

Ну, а если... если действительно Николай Аполлонович в столе хранит бомбу? Ведь, об этом могут узнать; ведь, и стол он может толкнуть (он -- рассеянный).В ечером он за этим столом, может быть, занимается с развернутой книгой. Софья Петровна вообразила отчетливо склеротический аблеуховский лоб с синеватыми жилками над рабочим столом (в столе -- бомба). Бомба -- это что-нибудь круглое, к чему прикоснуться нельзя. И Софья Петровна Лихутина вздрогнула. На минуту отчетливо ей представился Николай Аполлонович, потирающий Руки за чайным подносом; наа столе -- красная труба граммофона бросает им в уши итальянские страстные арми; ну, к чему бы им ссориться? И к чему нелепая передача письма, домино и все прочее...

К Софье Петровне прилип толстейгий мужчина (гренадский испанец); она в сторону, -- в сторону и толстый мужчина (гренадский испанец); на одну минуту в толпе его притиснули к ней, и ей показалось, что руки его зашуршали по юбке.

-- "Вы не барыня: вы -- душканчик".

-- "Липпанченко!" -- И она его ударила веером.

207

"Липпанченко! объясните же мне..."

Но Липпанченко ее перебил:

-- "Вам зеать лучше, сударыня: не играйте в наивности".

И Липпанченко, прилипающий к юбке ее, ее вовсе притиснул; и она забарахталась, стремясь от него оторваться; но толпа их пуще притиснула; чтб он делает,_этот Липпанченко? Э, да он неприличен.

-- "Липпанченко, так нельзя".

Он же жирно смеялся:

-- "Я же видел, как вы передали там..."

-- "Об этом ни слова". Он же жирно смеялся:



-- "Хорошо, хорошо! А теперь поедемте-ка со мной в эту чудную нрчь..."

-- "Липпанченко! вы -- нахал..."

Она вырвалась от Липпанченко.

Кастаньетами ей прищелкнул вдогонку гренадский испанец, исполняя какое-то страстное испанское п а.

Ну, а если -- письмо не было шуткою: ну, а если... если он обречен. Нет, нет, нет! Таких ужасов не бывает на свете; и зверей таких нет, кто бы мог заставить безумного сына на отца поднять руку. Все то шутки тлварищей. Глупая -- всего только приятельской шутки испугалась, видно, она. А он-то, а он-то: приятельской шутки испугался и он; да он просто -- трусишка: побежал и там от нее (там, у Зимней Канавки) при свистке полицейского; она считала
Страница 40 из 102 Следующая страница