Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 49

й, а воздушно вставшее кружево, состоящее из узоров тончайшей работы, и сквозь эти узоры рассветное небо проступило стыдливо.

Навстречу Аполлону Аполлоновичу быстро кинулся бедно одетый подросток; девушка лет пятнадцати, повязанная платочком; а за нею в рассветном твмане шло очертание мужчины: котелок, трость, пальто, уши, усы и нос; очертание, очевидно, пристало к подростку с гнуснейшими предложениями; Аполлон Аполлонович считал себя рыцарем; неожиданно для себя снял он цилиндр:

246

-- "Милостивая государыня, осмелюсь ли я предложить вам до дому руку: в это позднее время молодым особам вашего пола не безопасно появляться на улице".

Бедно одетый подросток увидел так явственно, что какая-то черная там фигурка почтительно перед ней приподняла цилиндр; бритая, мертвая голова выползла на мгновение из-под воротника и опять туда уползла.

Они шли в глубоком безмолвии; все казалось ближе, чем следует: мокрым и старым, уходящим в века; все это и прежде Аполлон Аполлонович видывал издали. А теперь -- вот оно: подворотни, домики, стены и вот этот к руке его боязнью прижатый подросток, для которого он, Аполлон Аполлонович, не злодей, не сенатор: просто так себе -- неизвестный добрый старик.

Они шли до зеленого домика с кривыми воротами и с гнилой подворотней; на крылечке птиподнял сенатор цилиндр, прощаясь с подростком; а когда за ним захлопнулась дверь, то старческий рот искривился так жалобно; в совершенную пустоту зажевали мертвые губы; в это время откуда-то издали раздмлось, будто пенье смычка: пение петербургского петела, извещавшего неизвестно о чем и будившего неизвестно кого.

Где-то сбоку на небе брызнули легчайшие пламена, и вдруг все просветилось, как вошла в пламена розоватая рябь облачков, будто сеть перламутринок; и в разрывах той сети теперь голубел голубой лоскуточек. Отяжелела и очертилась вереница линий и стен; проступили сбоку какие-то тяжести -- и уступы, и выступы; проступили подъезды, кариатиды и карнизы кирпичных балконов; но на окнах, на шпицах замечался все более трепет; и от окон, от шпицев зарубинился блеск.

Легяайшее кружево обернулось утренним Петербургмо: Петербург расцветился легко и причудливо, там стояли дома песочного цвета о пяти своих этажах; там стояли дома темно-синие, там -- серые; рыже-красный Дворец зазарел.

Конец четвертой главы



ГЛАВА ПЯТАЯ,

в которой повествуется

о господинчике с бородавкой у носа

и о сардиннице ужасного содержания



Блеснет заутра луч денницы

И заиграет яркий дерь,

А я, быть может, уж гробницы

Сойду в таинственную сень.

А. П у ш к и н 1



ГОСПОДИНЧИК



Николай Аполлонович молчал всю дорогу. Николай Аполлонович обернулся и уставился прямо в лицо за ним бегущему господинчику:

-- "Извините меня: с кем..."

Петербургская слякоть шелестела струями; там карета в туман пролетела огнем фонарей...

-- "С кем имею честь?.."

Всю дорогу он слышал докучное хлюпанье за ним бегущих калош да чувствовал беганье у себя по спине воспаленных и маленьких глазок того котелочка, который за ним увязался от подворотни -- там, в закоулочке.

-- "Павел Яковлевич Морковин..."

И вот: Николай Аполлонович обернулся назад и уставился прямо в лицо господинчику; лицо ничего не сказало: котелок,, трость, пальто, бороденка и нос.

После впал он в забвение, отвернувшись к стене, по которой бежал всю дорогу теневой котелочек, чуть-чуть сдвинутый набок; вид этого котелочка ему внушил омерзение; петербургские сырости заползали под кожу; петербургские слякоти шелестели талыми струями; гололедица, изморось промочили пальто.

Котелок на стене то вытягивал свою тень, а то умалялся; опять отчетливый голос раздался за спиной Аблеухова:

-- "Бьюсь об заклад, что вы из сплошного кокетства изволите на себя напустить этот тон равнодушия..." Все то было когда-то.

-- "Слушайте,-- попытался сказать котелку Николай Аполлонович,-- я, признаться сказать, удивлен; я, признаться сказать..."

248

Вон там вспыхнуло первое светлое яблоко; там -- второе; там -- третье; и линия электрических яблок обозначила Невский Проспект, где стены каменных зданий заливаются огненным мороком во всю круглую, петербургскую ночь и где яркие ресторанчики кажут в оторопь этой ночи свои ярко-кровавые вывески, под которыми шныряют все какие-то пернатые дамы, укрывая в боа кармины побтисованных губ, -- средь цилиндров, околышей, котелков, косовороток, шинелей -- в световой, тусклой мути, являющпй из-за бедных финских болот над многоверстной Россией геенны широкоотверстую раскаленную пасть.

Николай Аполлонович следил, все следил за пробегом по стерам теневого черного котелка, вековой темной тени; Николай Аполлонович знал: обстоятельства встречи с загадочным Павлом Яковлевичем ему не позволили оборвать эту встречу прямо там -- под заборчиком -- с настоящим достоинством для себя: надо было с величайшею осторожностью выпытать, что такое подлинно этот Павел Яковлевич о нем знает, что такое подлинно было сказано между ним и отцом; оттого-то он медлил прощаться.

Вот открылась Нева: каменный перегиб Зимней Канавки под собой показывал плаксивый простор, и оттуда бросились натиски мокрого ветра; за Невой встали абрисы островов и домов; и бросали грустно в туман янтарные очи; и казалось, что плачут.

-- "А на самом деле и вы не прочь бы со мною, что называется, снюхаться?" -- приставал за спиной тот же все паршивенький голос.

Вот и площадь; та же серая на площади возвышалась скала; тот же конь кидался копытом; но странное дело: тень покрыла Медного Всадника. И казалось, что Всадника не было; там вдаи, на Неве, стояла какая-то рыболовная шхуна; и на шхуне блестел огонечек.

-- "Мне пора бы домой..."

-- "Нет, пожалуйста: что теперь дома!"

И они прошли по мосту.

Впереди них шла пара: сорокапятилетний, одетый в черную кожу моряк; у него была шапка с наушниками, были и синеватые щеки и ярко-рыжая с проседью борода; сосед его, просто какой-то гигант в сапожищах, с темно-зеленою поярковой шляпой шагал -- чернобровый, черноволосый, с маленьким носиком, с маленькими

249

усами 3. Оба что-то напомнили; и оба прошли в раскрытую дверь ресторанчика под бриллиантовой вывеской. Под буквами бриллиантовой вывески Павел Яковлевич Морковин с непонятным нахальством схватил Абле-ухова за крыло николаевки:

-- "Вот сюда, Николай Аполлонович, в ресторанчик: вот -- как раз, вот -- сюда-с!.."

-- "Да позвольте же..."

Павел же Яковлевич, рукою держа крыло николаевки, тут принялся зевать: он выгибался, гнулся, вытягивался, подставляя открытое ротовое отверстие Николаю Аполлоновичу, как какой людоед, собиравшийся Аблеухова проглотить: проглотить непременно.

Этот припадок зевоты перешел к Аблеухову; губы последнего закривились:

-- "Ааа -- а: аааа..."

Аблеухов попробовал вырваться:

-- "Нет, пора мне, пора".

Но таинственный господин, получивший дар слова, нерочтительным образом перебил:

-- "Э, да ну вас -- все знаю: скучаете?" И не давши сказать, перебил его вновь:

-- "Да, скучаю и я: а при этом, добавьте, я с насморком; все эти дни я лечусь сальной свечкой..."

Николай Аполлонович хотел что-то вставить, но рот его разорвался в зевоте:

-- "Ааа: ааа -- ааа!.."

-- "Ну-ну -- видите, как скучаете!"

-- "Просто хочется спать..."

-- "Ну, допустим, а все же (вникните и вы в мое положение): редкий случай, рредчайший..."

Делать нечего: Николай Аполлонович чуть-чуть передернул плечами и с едва заметной брезгливостью открыл ресторанную дверь... Чернотой обвисшие вешалки: котелками, паоками, польтами.

-- "Редкий случай, рредчайший",-- щелкнул пальцем Моркосин,-- "говорю это вам напрямик: молодой человек таких исключительных дарований, как вы?.. Отпустить?.. Оставить в покое?!.."

Густоватый, белеющий пар какого-то блинного запаха, смешанный с уличной мокротою; леденящим обжогом в ладонь упал номерок.

-- "Хи-хи-хи,-- потирал ладонями расходившийся Павел Яковлевич, снявший пальтишко,-- молодому

250

философу меня узнать любопытно: не правда ли?"

Петербургская улица начинала теперт, в помещении, едко печь лихорадкой, расползаясь по телу десятками краснноногих мурашиков:

-- "Ведь все меня знают... Александр Иванович, ваш батюшка, Бутищенко, Шишиганов, Пеппович..."

После этих сказанных слов Николай Аполлонович почувствовал живейшее любопытство от трех обстоятельств; во-первых: незнакомец -- в который раз! -- подчеркнул знакомство с отцом (это что-нибудь значило); во-вторых: незнакомец обмолвился об Александре Ивановиче и привел это имя и отчество рядом с именем отчим; наконец, незнакомец привел ряд фамилий (Бутищенко, Шишиганов, Пеппович), так странно знакомо звучащих...

-- "Интересная-с", -- подтолкнул Павел Яковлевич Аблеухова на яркогубую проститутку в светло-оранжевом платье и с турецкою папироской в зубах...

-- "Вы как насчет женщин?.. А то бы..."

-- "Ну, не буду, не буду: вижу, что скромник... Да и вовсе не время... Есть о чем..."

А кругом раздавалось:

-- "Кто да кто?"

-- "Кто?.. Иван!.."

-- "Иван Иваныч!.."

-- "Иван Иваныч Иванов..."

-- "Так вот -- я говорю: Ивван-Иванч?.. А?.. Ивван-Иванч?.. Что же вы Ивван-Иванч? Ай, ай, ай!.."

-- "А Иван Иваныч-то..."

-- "Все это враки".

-- "Нет, не враки... Спросите Ивана Иваныча: вот он там, в биллиардной... Эй, эй!"

-- "Ивван!.."

-- "Иван Иваныч!"

-- "Ивван Ивваныч Иванов..."

-- "И какая же ты, Иван Иваныч, свинья!"

Где-то подняли дым коромыслом; оттуда машина, как Десято ккрикливых рогов, в копоть бросивших уши рвущие звуки,-- вдруг рявкнула: под машиной купец, Иван Иваныч Иванов, махая зеленой бутылкою, встал в плясовую позицию с дамой в растерзанной кофточке; там горела грязь ее нечистых ланит; из-под рыжих волос, из-
Страница 49 из 102 Следующая страница