Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 51

й", - Николай Аполлонович передернул плечами.

- "А-а-а: плечико? Как передернулось!" - перебил его Павел Яковлевич. - "Передернулось - знаете отчего?"

- "Отчего?"

- "Оттого, что для вас, Николай Аполлонович, родство с подобным субъектом, как-никак, оскорбительно... И потом вы, знаете, похрабрели".

- "Похрабрел? С какой стати мне трусить?"

- "Хв-ха-ха!" - не слушал его Павел Яковлевич, - "похрабрели вы оттого, что по вашему мнению... - Еще почек..."

- "Благодарствуйте..."

- "Объяснилось мое отменное любопытство и наш разговор под забором... И соусу... Вы меня, пожалуйста, извините, что я применяю к вам, мой голубчик, психологический метод, так сказать, пытки - разумеется, ожиданием;_я вас щупаю, мой родной, отсюда, оттуда: забегу и туда, и сюда; присяду в засаду. И потом выскочу".

Николай Аполлонович прищурил глаза, и из темных длиннейших ресниц глаза его просинели и дикой, и терпкой решимостью не просить о пощаде, в то время как пальцы пробарабанили по столу.

- "Вот то же о нашем с вами родстве; и это - нащупывание: как отнесетесь... А теперь должен я вас одновременно обрадовать и огорчить-с... Нет, вы меня извините - я всегда при новом знакомстве поступаю подобным же образом: остается заметить вам, что братьями, но... при разных родителях".

- "?..."

- "Про Аполлона Аполлоновича всего-навсего я пошутил: никакого романчика с белошвейкой и не было; не было вообще -- хе-хе-хе -- никакого романчика... Исключительно нравственный человек в наш безнравственный век..."

- "Так почему же мы -- братья?"

- "По убеждению..."

- "Как вы можете мои убеждения знать?"

- "Вы - убежденнейший террорист, Николай Аполлонович". (Все-все-все в Николае Аполлоновиче слилось в сплошное томление; все-все-все сллось в одну пытку).

- "Террорист завзятйы и я: изволите видеть, фамилии небезызвестные вам я закинул неспроста: Бутищенка,

257

Шишигановв и Пепповича... Помните, давеча приводил? Здесь был тонкий намек, понимайте, мол, как хотите... Александр Иванович Дудкин, Неуловимый!.. А? А?.. Вы -- поняли, поняли? Не смущайтесь же: поняли, ибо вы -- начитанный челове, теоретик наш, умнейшая бестия: ууу, каналья моя, дайте вас расцелую..."

-- "Ха-ха-ха,-- откинулся Николай Аполлонович на спинку убогого стула,-- "ха-ха-ха-ха-ха..."

-- "И-хи-хи",-- подхватил Павел Яковлевич,-- "и-хи-хи..."

-- "Ха-ха-ха",-- продолжал хохотать Николай Аполлонович.

-- "И-хи-хи",-- подхихикивал и Морковин. Громада с соседнего столика разгневанно повернулась на них и глядела внимательно.

-- "Вы чего?"

Николай Аполлонович рассердился.

-- "Своя своих не познаша".

-- "Я вам вот что скажу",-- совершенно серьезно сказал Николай Аполлонович, сделавши вид, что он бешеный хохот осилил (он смеялся насильно),-- вы ошибаетесь, потому что к террору у мегя отношение отрицательное; да и, кроме вссего: скажите мне, откуда вы заключаете? "

-- "Помилуйте, Николай Аполлонович! Да я же все о вас знаю: об узелочке, об Александре Иваныче Дудкине и о Софье Петровне..."

...............................................................

"Знаю все из личного любопытства и далее: по служебному долгу..."

"А, вы служите?"

-- "Да: в охранке..."

-- "В охранке?"

-- "Что это вы, мой родной, ухватились за грудь с таким выраженьем, будто там у вас опаснейший и секретнейший документ... Рюмку водочки!.."



Я ГУБЛЮ БЕЗ ВОЗВРАТА



На мгновение оба застыли; из-за края стола Павел Яковлевич Морковин, чиновник охранного отделения, рос, тянулся, вытягивался с вверх поставленным пальцем; вот уж острый кончик этого крючковатого пальца

258

через стол зацепился за пуговицу Николая Амоллоновича; тогда Николай Аполлонович с вовсе новою виноватой улыбкою вытащил из бокового кармана переплетенную книжечку, оказавшуюся записной.

-- "А, а, а! Пожалуйте-ка эту книжечку мне.. на просмоор..." Николай Аполлонович н епротивился; он сидел все с тою же виноватой улыбкою; пытка его перешла все границы; экстазы терзаемых и вдохновение жертвенной ролью пропали; налицо оказались: униженность, покорность (остатки разрушенной гордости); впереди для него оставался единственный путь: путь тупого бесчувствия. Как бы то ни было: книжечку подал он сыщику на проамотр, как уличенный преступник, распятый страданьем, и как оклеаетанный святоша (бесстыдный обманщик!).

Павел же Яковлевич, наклонившись над книжечкой, выставил из-за края стола свою голову, коттрая показалась прикрепленной не к шее, а к двум кистям рук; на одно мгновение стсл он просто чудовищем: Николай Аполлонович в это мгновение увидел: поганая, заморгавшая глазками голова, с волосами, точно из псиной, гребнем начесанной шерсти, окрысившись отвратительным смехом, желтыми складками кожи бегала над столом на десяти своих прыгавших пальцах по листикам книжечки, вид имея огромного насекомого: десятиногого паука, по бумаге шуршавшего лапами.

Но все было комедией...

Павел Яковлевич, видно, хотел Аблеухова наеугать видом этого сыска (милая шуточка!); так же крысясь от хохота, книжечку Аблеухову бросил обратно он через стол.

-- "Да зачем же, помилуйте: такая покорность... Я, ведь кажется, вас не собираюсь допрашивать... Не пугайтесь, голубчик: в охранное ж отделение я приставлен от партии... И напрасно вы, Николай Аполлонович, растревожились: ей-Богу, напрасно..."

-- "Вы смеетесь?"

-- "Ни капли!.. Будь я подлинным полицейским, вы бы были уже арестованы, потому что ваш жест, знаете ли, был достоин внимания; вы сперва схватились за грудь с испуганным выражением лица, будто там у вас докумень... Если в будущем встретите сыщика, не повторяйте этого жеста; этот жест вас и выдал... Согласны?"

-- "Пожалуй..."

259

-- "А потом, позволю заметить, вы сделали новый промах: вынули невинную записную книжечку в то еще время, когда ее никто у вас не спросил; вынули для того, чтоб отвлечь внимание от другого чего-нибудь; но цели вы не достигли; не отвлекли от внимания, а привлекли внимание; заставили меня думать, что какой-нибудь эдакий документ все же остался в кармане... Ах, как вы легкомысленны... Посмотрите же на эту страничку вами данной мне книжечки; вы открыли невольно мне любовный секретик: тут вот, тут полюбуйтесь..."

Сшышались животные вопли машины: крик исполинского зарезаемого на бойне быка: бубны -- лопались, лопались, лопались.

-- "Слушайте!"

...............................................................

Николай Аполлонович произнес это слушайте с действительным бешенством.

-- "К чему эта пытка? Если вы действительно тот, за кого себя выдаете,-- человек, получите! -- то все поведение ваше, все ваши ужимочки -- недостойны".

Оба встали.

В белых клубах из кухни валившего смрада стоял Николай Аполлонович -- бледный, белый и бешеный, разорвавший без всякого смеха красный свой рот, в ореоле из льняно-туманной шапки светлейших волос своих; как оскаленный зверь, затравленый гончими, он презрительно обернулся к Морковину, бросивши половому полтинник.

Машина уж смолкла; давно уже опустевали соседние столики, и ублюдочный род разошелся по линиям острова; вдруг повсюду погасло белое электричество; рыжий свет свечки там и здесь проницал мертвую пустоту; и стены истаяли в мраке: только там, где стояла свеча да виднелся край размалеванной стенки, в залу билась с шипением белая пена. И оттуда, из дали, на теневых своих парусах, к Петербургу летел Летучий Голландец (у Николая Аполлоновича это, верно, кружилась голова от семи выпитых рюмок); со столика приподнялся сорокапятилетний моряк ( не Голландец ли?); на минуту глаза его сверкнули зеленоватыми искрами; но он скрылся во мраке.

Господин же Морковин, оправивши свой сюртучок, посмотрел на Николая Аполлоновича с какой-то задумчивой нежностью (состояние духа последнего, видно,

260

проняло и его; меланхолически он вздохнул; и глазаопустил; так с минуту они не проронили ни слова.

Наконец, Павел Яковлевич произнес с расстановкой.

-- "Полноте: мне так же трудно, как вкм..."

-- "И что таиться, товарищ?.."

-- "Я сюда пришел не для шуток..."

"Разве нам не надо условиться?.."

...............................................................

"?"

...............................................................

-- "Ну, да, да: условиться о дне исполнения обещания... В самом деле, Николай Аполлонович, вы чудак, каких мало; неужели же вы мголи хоть на минуту подумать, чтобы я, так, без дела, шлялся за вами по улицам, наконец, с трудом нашел предлог разговора..."

И потом, строго глядя в глаза Аблеухова, он прибавил с достоинством: "Партия, Николай Аполлонович, немедленно ожидает ответа".

Николай Аполлонович тихо спускался по лестнице; конец лестницы ушел в темноту; внизу же -- у двери -- стояли: они; кто такое они, положительно на этот вопрос он не мог себе точно ответить: черное очертание и какая-то зеленая-раззеленая муть, будто тускло горящая фосфором (это падал луч наружного фонаря); и они его ждали.

А когда прошел он к той двери, то по обе стороны от себя он почувствовал зоркий взгляд наблюдателя: и один из них был тот самый гигант, что тянул аллаш за соседним с ним столиком: освещенный лучом наружного фонаря, он стал там у двери медноглавой громадой; на Аблеухова, войдя в луч, на мгновение уставилось металлическое лицо, горящее фосфором; и зеленая, многосотпудовая рука погрозила.

-- "Кто это?"

-- "Кто губит нас без возврата..."

-- "Сыщик?"

-- "Никогда..."

Хлопнула ресторанная дверь.

Многоглазые, высокие фонари, терзаемые ветрами, трепетали странными светами, ширясь в долгую петербургскую ночь; черные, черные пешеходы протекали из темени; опять побежал котелок рядом с ним по стене.

-- "Ну, а если я отклоню поручение?"

-- "Я вас арестую..."

261

--
Страница 51 из 102 Следующая страница