Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 55

чертах, но без всякого юмора; мы явили наружность носителя бриллиантовых знаков лишь так, как она предстала бы всякому постороннему наблюдателю,-- а вовсе не так, как она несомненно открылась бы и себе, и нам: мы, ведь, к ней присмотрелись; мы пршникли в донельзя потрясенную душу и в ярые вихри сознания; не мешает же напомнить читателю вид той самой наружности в самых общих чертах, потому что мы знаем: каков видимый вид, такова же и суть. Здесь достаточно лишь заметить, что если бы эта суть нам предстала, что если бы перрд нами промчались все эти вихри сознания, разорвавши лобные кости, и если бы мы могли холодно вскрыть синие сухожильные вздутия, то... Но -- молчание. Словом, словом: посторонний взор здесь увидел бы, на этом вот месте, остов старой гориллы, затянутый в сюртук...

-- "Да, я свободен..."

-- "В таком случае, Коленька, пойди к себе в комнату: соберись прежде с мыслями. Если ты найдешь в себе нечто, что не мешало бы нам обсудить, приходи ко мне в кабинет".

-- "Слушаю, папа..."

"Да, кстати: сними с себя эти балаганные тряпки... Говоря

276

откровенно, мне все это крайне не нравится..."

-- "?"

-- "Да, крайне не нравится! Не нравится в высшей степени!!"

Аполлон Аполлонович уронил свою руку; две желтых костяшки отчетливо пробарабанили на ломберном столике.

-- "Собственно",-- запутался Николай Аполлонович,-- "собственно, надо бы мне..."

Но хлопнула дверь: Аполлон Аполлонович процирку-лировал в кабинетик.



У СТОЛИКА



Николай Аполлонович так и остался у столика: его взоры забегали по листикам бронзовой инкрустации, по коробочкам, полочкам, выходящим из стен. Да, вот тут он играл; тут подолгу он сиживал -- на этом вот кресле, где на бледно-атласной лазури сиденья завивались гирляндочки; и все так же, как прежде, висела копия с картины Давида "Distribution des aigles par Napolon premier". Картина изображала великого императора в венке и в порфире, простиравшего руку к собранию маршалов.

Что он скажет отцу? Снова мучительно лгать? Лгать, когда уже ложь бесполезна? Лгать, когда его положение ныне исключает всякую ложь? Лгать... Николай Аполлонович вспомнил, как лгал он в годы далекшго детства.

Вот и рояль, стильный, желтый: прикоснулся к паркету узких ножеу колесиками. Как, бывало, садилась здесь матушка, Анна Петровна, как старые звуки Бетховена потрясали здесь стены: старинная старина, взрываясь и жалуясь звуками, тем же вставала томлением в младенческом сердце, что и бледнеющий месяц, который восходит, весь красный, и выше возносит над городом свою бледно-палевую печаль...

Не пора ли идти объясняться -- в чем объясняться?

В этот миг в окна глянуло солнце, яркое солнце бросало там сверху свои мечевидные светочи: золотой тысячерукий титан из старины бешено занавешивал пустоту, освещая и шпицы, и крыши, и струи, и камни, и к сткклу приникающий божественный, склеротический лоб;

277

золотой тысячерукий титан немо плакался там на свое одиночество: "Приходите, идите ко мне -- к старинному солнцу!"

Но солнце ему показалось громаднейшим тысячелапым тарантулом 15, с сумасшедшею страстностью нападавшим на землю...

И невольно Николай Аполлонович зажмурил глаза, потому что все вспыхнуло: вспыхнул ламповый абажур; ламповое стекло осыпалось аметистами; искорки разблистались на крыле золотого амура (амур под зеркальной поверхностью свое тяжелое пламя просунул в золотые розаны венка); вспыхнула поверхность зеркал - да: зеркало раскололось.

Суеверы сказали бы:

-- "Дурной знвк, дурной знак..."

В это время, среди всего золотого и яркого, за спиной Аблеухова встало неяркое очертание; по всему такому немому, как солнечный зайчик, пробежало явственно бормотание.

-- "А как же... мы..."

Николай Аполлонович поднял свой лик...

-- "Как же мы... с барыней?"

И увидел Семеныча.

Про возвращение матерри он и вовсе забыл; а она, мать, возвратилась; возвратилась с ней старина -- с церемонностью, сценами, с детством и с двенадцатью гувернантками, из которых каждая собою являла олицетворенный кошмар 16.

-- "Да... Не знаю я, право..."

Перед ним Семеныч озабоченно пожевывал свои старые губы.

"Барину, что ли, докладывать?"

-- "Разве папаша не знает?"

-- "Не осмелился я..."

-- "Так идите, скажите..."

-- "Уж пойду... Уж скажу..."

И Семеныч пошел в коридор.

Старое возвращалось: нет, старое не вернется; если старое возвращается, то оно глядит по-иному. И старое на него поглядело -- ужасно!

Все, все, все: этот солнечный блеск, стены, тело, душа -- все провалится; все уж валится, валится; и -- будет: бред, бездна, бомба.

Бомба -- быстрое расширение газов... Круглота расширения газов

278

вызвала в нем одну позабытую дикость, и безвластно из легких его в воздух вырвался вздох.

В детстве Коленька бредил; по ночам иногда перед ним начинал попрыгивать эластичный комочек, не то -- из резины, не то -- из материи очень странных миров; эластичный комочек, касался пола, вызывал на полу тихий лаковый звук: ппп-пеппп; и опять: ппп-пеппп. Вдруг комочек, разбухая до ужаса, принимал всю видимость шаровидного толстяка-господина; господин же толстяк, став томительным шаром,-- все ширился, ширился и грозил окончательно навалиться, чтоб лопнуть.

И пока надувался он, становясь томительным шаром, чтоб лопнуть, он попрыгивал, багровел, опдлетал, на полу вызывая тихий, лаковый звук:

-- "Ппп..."

-- "Пппович..."

-- "Ппп..."

И он разрывался на части.

А Николенька, весь в бреду, принимался выкрикивать праздные ерундовские вещи -- все о том, об одном: что и он округляется, что и он -- круглый ноль; все в нем нолилось -- ноллилось -- ноллл...

Гувернантка же, Каролина Карловна 17, в ночной белой кофточке, с чертовскими папильотками в волосах, принявших оттенок с ним только что бывшего ужаса,-- на крик вскочившая из своей пуховой постели балтийская немка,-- Каролина Карловна на него сердито смотрела из желтого круга свечи, а круг -- ширился, ширился, ширился. Каролина же Карловна повторяла множество раз:

-- "Успокойсия, малинка Колинка: это -- рост..." Не глядела, а -- карлилась; и не рост -- расширение: ширился, пучился, лопался: --

Ппп Пппович Ппп... '8

-- "Что я, брежу?"

Николай Аполлонович приложиь ко лбу свои холодные пальцы: будет -- бред, бездна, бомба.

А в окне, за окном -- издалека-далека, где принизились берега, где покорно присели холодные островные здания, немо, остро, мучительно, немилосердно уткнулся в высокое небо петропавловский шпиц.

По коридору прошел шаг Семеныча. Медлить нечего: Родитель, Аполлон Аполлонович, его ждет.

279



КАРАНДАШНЫЕ ПАЧКИ



Кабинет сенатора был прост чрезвычайно; посреди, конечно, высился стол; и это не главеое; несравненно важнее здесь вот что: шли шкафы по стенам; справа шкаф --п ервый, шкаф -- третий, шкаф -- пятый; слнва: второй, четвертый, шестой; полные полки их гнулись под планомерно расставленной книгою; посредине же стола лежвл курс "Планиметрии".

Аполлон Аполоонович пред отходом к сну обычно развертывал книжечку, чтобы сну непокорную жизнь в своей голове успокоить в созерцании блаженнейших очертаний: параллелепипедов, параллелограммов, конусов, кубов и пирамид. к Аполлон Аполлонович опустмлся в черное кресло; в спинка кресла обитая кожею, всякого бы манила откинуться, а тем более бы манила откинуться бессонным томительным утром. Аполлон Аполлонович Аблеухов бы сам с собой чопорен; и томительным утром он сидел над столом, совершенно прямой, поджидая к себе своего негодного сына. В ожидании ж сына он выдвинул ящичек; там под литерой "р" он достал дневничок, озаглавленный "Наблюдения"; и туда, в "Наблюдения", стал записывать он свои опытом искушенные мысли. Перо заскрипело: "Государственный человек отличается гуманизмом... Государственный человек..."

Наблюдение начиналось от прописи; но на прописи его оборвали; за спиной его раздался испуганный вздох; Аполлон Аполлонович позволил себе сильнейший нажим, повернувшись (перо обломалось), он увидел Семеныча.

-- "Барин, ваше высокопревосходительство... Осмелюсь вам доложить (давеча-то запамятовал)..."

-- "Что такое!"

-- "А такое, что -- иии... Как сказать-то, не знаю..."

-- "А -- так-с, так-с..."

Аполлон Аполлонович вырезался всем корпусом, являясь для внешнего наблюдения совершеннейшим сочетанием из линий: серых, белых и черных; и казался

офортом.

-- "Да вот-с: барыня наша-с, -- осмелюсь вам доложить,-- Анна Петровна-с..."

Аполлон Аполлонович сердито вдруг повернул к лакею свое громадное ухо...

280

-- "Что такое -- аа?.. Говорите громче: не слышу".

Дрожащий Семеныч склонился к самому бледно-езлпному уху, глядящему на него выжидательно:

-- "Барыня... Анна Петровна-с... Вернулись..."

-- "?.."

-- "Из Гишпании -- в Питербурх..."

...............................................................

-- "Так-с, так-с: очень хорошо-с!.."

...............................................................

-- "Письмецо с посыльным прислали-с..."

-- "Остановились в гостинице..."

-- "Только что ваше высокопревосходительство изволили выехать-с, как посыльный-с, с письмом-с..."

-- "Ну, письмо я на стол, а посыльному в руку -- двугривенный..."

-- "Не прошло еще часу, вдруг: слышу я йетта -- звонятся..."

...............................................................

Аполлон Аполлонович, положивши руку на руку, сидел в совершенном бесстрастии, без движенья; казалось, сидел он без мысли: равнодушно взгляд его падал на крижные корешки; с книжного коркшка золотела внушительно надпись: "Свод Российских Законов. Том перрвый". И далее: "Том второй". На столе лежали пачки бумаг, золотела чернильница, примечались ручки и перья; на столе стояло тяжелое пресс-
Страница 55 из 102 Следующая страница