Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 56

папте в виде толстой подставочки, на которой середряный мужичок (верноподданный) поднимал во здрпвие братину. Аполлон Аполлонович перед перьями, перед ручками, перед пачечками бумаг, скрестив руки, сидел без движенья, без дрожи...

. ..............................................................

-- "Отворяю я, ваше высокопревосходительство, дверь: неизвестная барыня, почтенная барыня..."

-- "Я это им: "Чего угодно?.." Барыня же на меня: "Митрий Семеныч...""

-- "Я же к ручке: матушка, мол, Анна Петровна..."

-- "Посмотрпли они, да и в слезы..."

-- "Говорят: "Вот хочу посмотреть, как вы тут без меня...""

...............................................................

Аполлон Аполлонович ничего не ответил, но снова выдвинул ящик, вынул дюжину карандашиков (очень-очень дешевых), взял пару их в пальцы -- и захрустела в

281

пальцах сенатора карандашная палочка. Аполлон Аполлонович иногда выражал свою душевную муку этим способом: ломал карандашные пачки, для этого случая тщательно содержимые в ящике под литерой "б е".

-- "Хорошо... Можете идти..."

...............................................................

Но, хрустя карандашными пачками, все же он достойно сумел соххранить беспристрастный свой вид; и никто, никто не сказал бы, что чопорный барин, незадолго до этого мига, задыхаясь и чуть ли не плача, провожал по слякоти кухаркину дочь; никто, никто б не сказал, что огромная лобная выпуклость так недавно таила желанье смести непокорные толпы, опоясавши землю, как цепью, железным проспектом.

А когда Семеныч ушел, Аполлон Аполлонович, бросив в корзинку обломки карандашей, откинулся головой прямо к спинке черного кресла: старое личико помолодело; быстро он стал поправлять на шее свой галстук; быстро как-то вскочил и забегал, циркулируя от угла до угла: небольшого росточку и какой-то вертлявенький, Аполлон Аполлонович всем напомнил бы сына: еще более он напомнил фотографический снимок с Николая Аполлоновича тысяча девятьсот четвертого года.

В это время из дальнего помещения, из -- так себе -- комнат, раздался удар за ударом; начинаясь где-то вдали, приближались удары; точно кто-то там шел, металлический ,грозный; и раздался удар, раздробляющий все. Аполлон Аполлонович невольоо остановился и хотел бежать к двери, запереть на ключ кабинет, но... задумался, остался на месте, потому что удар, раздробляющий все, оказался звуком захлопнутой двери (звук шел из гостиной); несказанно мучительно шел ктл-то к двери, громко кашляя и шлепая неестественно туфлями: страшная статина, как на нас из глубин набегающи вопль, вдруг окрепла в памяти звуками стародавнего пения, под которое Аполлон Аполлонович некогда впервые влюбился в Анну Петровну:

-- "Уйми-теесь... ваалнее-ния... стра-ааа-стии..."

"Уу -снии... бее-знааа-дее-жнаа-ее сее-еее-рдце..."

Так почему же, так что же?

Дверь отворилась: на пороге ее стоял Николай Аполлонович, в мундирчике, даже при шпаге (так он был на балу, только снял домино), но в туфлях и в пестрой татарской ермолке.

282

-- "Вот, папаша, и я..."

Лысая голова повернулась на сына; ища подходящего слова, защелкал он пальцами:

-- "Видишь ли, Коленька",-- Аполлон Аполлонович, вместо речи о домино (до домино ли теперь?) заговорил о другом обстоятельстве: об обстоятельстве, прринудившем только что его обратиться к перевязанной пачке карандашей.

-- "Видишь ли, Коленька: до сих пор я с тобой не обменялся известием, о котором ты, мой друг, бкз сомнения, слышал... Твоя мать, Анна Петровна, вернулась..."

Николай Аполлонович вздохнул облегченно и подумал: "Так вот оно что", но притворился взволнованным:

-- "Как же, как же: я -- знаю..."

Действительно: в первый раз Нпколай Аполлонович себе точно представил, что мать его, Анна Петровна, вернулась; но, представивши это, принялся за старое: за созерцание вдавленной груди, шеи, пальцев, ушей, подбородка перед ним бегущео старика... Эти ручки, эта шейка (какая-то рачья)! Испуганный, переконфуженный вид и чисто девичья стыдливость, с которой старик..

-- "Анна Петровна, друг мой, совершила поступок, который... который... так сказать, трудно... трудно мне, Коленька, с достаточным хладнокровием квалифицировать..."

Что-то в углу зашуршало: затрепеталась, забилась там, пискнула -- мышь.

-- "Словом, поступок этот тебе, надеюсь, известен; этот поступок я до сих пор,-- ты это заметил,-- воздерживался при тебе обсуждать, во внимание к твоим естественным чувствам..."

Естественным чувствам! Чувства эти были во всяком случае неестественны...

-- "К твоим естественным чувствам..."

-- "Да, спасибо, папаша: я вас понимаю..."

-- "Конечно",-- Аплллон Аполлонович засунул два пальца в жилетный карманчик и снова забегал по диагонали (от угла к углу).-- "Конечно: возвращение в Петербург твопй матери для тебя неожиданность".

(Аполлон Аполлонович остановил взгляд на сыне, приподнявшись на цыпочках).

-- "Полная..."

-- "Неожиданность для всех нас..."

283

-- "Кто бы мог подумать, что мама вернется..."

-- "То же самое и я говорю: кто бы мог подумать",-- Аполлон Аполлонович растерянно развел руками, поднял плечи, раскланялся перед полом,-- "что Анна Петровна вернется..." -- И забегал опять: -- "Эта полная неожиданность может окончиться, как ты имеешь все основания полагать, изменением (Аполлон Аполлонович многозначительно поднял свой палец, гремя на всю комнату басом, точно он пред толпой произносил важную речь) нашего домашнего status quo, или же (он повернулся) все останется по-старинному".

-- "Да, я так полагаю..."

"В первом случае -- милости просим".

Аполлон Аполлонович раскланялся двери.

-- "Во втором случае,-- Аполлон Аполлонович растерянно заморгал,-- ты ее увидишь, конечно, но я... я... я..."

И Аполлон Аполлонович поднял на сына глаза; глаза были грустные: глаза треретавшей, затравленной лани.

-- "Я, Коленька, право, не знаю: но думаю... Впрочем, это так трудно тебе объяснить, приняв во внимание естественность чувства, которое..."

Николай Аполлонович затрепетал от взгляда сенатора, с которым тот к нему повернулся, и странное дело: он почувствовал неожиданный прилив -- можете себе представить чего? Любви? Да, любви к этому старому деспоту, обреченному разлететься на части.

Под влиянием этого чувства он рванулся к отцу: еще миг, он упал бы пред ним на колени, чтоб каяться и молить о пощаде; но старик, при виде встречного движения сына, вновь поджал свои губы, отбежал как-то вбок и брезгливо стал помахивать ручками:

-- "Нет, нет, нет! Оставьте, пожалуйста... Да-с, я знаю, что надо вам!.. Вы меня слышали, потрудитесь теперь меня оставить в покое".

Повелительно по столу простучали два пальца; рука поднялась и показала на дверь:

-- "Вы, милостивый государь, изволите водить меня за нос; вы, милостивый государь, мне не сын; вы -- ужаснейший негодяй!"

Все это Аполлон Аполлонович не сказал, а воскликнул; эти слова вырвались неожиданно. Николай Аполлонович не помнил, как он выскочил в коридор с прежнею тошнотой и с течением гадливеньких мыслей: эти

284

пальцы, эта шейка и два оттопыренных уха станут -- кровавою слякотью.



ППП ПППОВ ИЧ ППП



Чуть ли не лбом Николай Аполлонович ударился в дверь своей комнаты; и вот щелкнуло электричество (для чего оно щелкнуло -- солнце, солнце смотрело там в окна) ; на ходу опрокинувши стул, подбежал он к столу:

"Ай, ай, ай... Где же ключик?"

"?"

"!"

"А!.."

-- "Ну, вот-с..."

-- "Хорошо-с..."

Николай Аполлонович так же, как Аполлон Аполлонович, сам с собой разговаривал.

И -- да: торопился... Выдвигал неподатливый ящик, а ящик не слушался; он из ящика кинул на стол пачечки перевязанных писем; большой кабинетный портрет оказался под пачками; взгляд скользнул по портрету; и оттуда бросила ответный свой взгляд какая-то миловидная дамочка: поглядела с усмешкой -- в сторону полетел кабинетный портрет; под портретом же был узелочек; с деланным равнодушием взвесил его на ладони: там была какая-то тяжесть; поскорей опустил.

Николай Аполлонович быстро стал развязывать узлы полотенца, потянувши за вышитый кончик, изображавший фазана: небольшого росточку -- вертлявенький -- Николай Аполлонович теперь напомнил сенатора: еще более он напомнил фотографический снимок сенатора тысяча восемьсот шестидесятого года.

Но чего суетился он? Спокойствия, о побольше спокойствия! Все равно, дрожащие пальцы не развязали Узла; да и нечего было развязывать: все и так было ясно. Тем не менее, узелок развязал; его изумление не имело границ:

- "Бонбоньерка..."

- "А!.."

- "Лнеточка!.."

-- "Скажите, пожалуйста?"

285

Николай Аполлонович так же, как Аполлон Аполлонович, сам с собой разговаривал.

А когда он ленту сорвал, то надежда разбилась (он на что-ио надеялся), потому что в ней -- в бонбоньерке, под розовой ленточкой -- вместо сладких конфект от Балле заключалась простая жестяночка; крышка жестяночки обожгла его палец неприятнейшим холодком.

Тут, попутно, заметил он часовой механизм, приделанный сбоку: надо было сбоку вертеть металлическим ключиком, чтобы острая черная стрелка стала на назначенныц час. Николай Аполлонович глухо почувствовал встающую в его сознании уверенность, долженствующую доказать его дрянность и слабость: он почувствовал, что повернуть этот ключик никогда он не сможет, ибо не было средств остановить пущенный в ход механизм. И чтоб тут же отрезать себе всякое дкльнейшее отступление, Николай Аполлонович тотчас же заключил металлический ключик меж пальцев; оттого ли, что дрогнули пальцы, оттого ли, что Николай Аполлонович, почувствовав головокружение, свалился в ту самую бездну, которую он хотел всею силой души избежать -- только, только: ключик медленно повернулся на час, потрм повернулся на два часа, а Николай А
Страница 56 из 102 Следующая страница