Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 57

поллонович... сделал невольное антраша: отлетел как-то в сторону; отлетев как-то в сторону, он опять покосился на столик: так же все на столе продолжала стоять жестяная коробочка из-под жирных сардинок (он однжады объелся сардинками и с тех пор их не ел); сардинница, как сардинница: блестящая, круглогранная...

Нет -- нет -- нет!

Не сардинницп, а сардинница ужасного содержания!

Металлический ключик уже повернулся на два часа, и особая, уму непостижная жизнь в сардиннице уже вспыхнула; и сардинница хоть и та ж -- да не та; там наверно ползут: часовая и минутная стрелки; суетливая секундная волосинка заскакала по кругу, вплоть до мига (этот миг теперь недалек) -- до мига, до мига, когда... --

-- ужасное содержание сардинницы безобразно вдруг вспучится; кинется -- расширяться без меры; и тогда, и тогда: разлетится сардинница...

-- струи ужасного содержания как-то прытко раскинутся по кругам, разрывая на части с бурным грохотом столик: что-то лопнет в нем, хлопнув, и тело -- будет тоже

286

разорвано; вместе с щепками, вместе с брызнувшим во все стороны газом оно разбросается омерзительной кровавою слякотью на стенных холодных камнях...--

-- в сотую долю секунды все то совершится: в сотую долю секунды провалятсся стены, а ужасное содержание, ширясь, ширясь и ширясь, свиснет в тусклое небо щепками, кровью и камнем.

В тусклое небо стремительно разовьются косматые дымы, впустив хвосты на Неву..

Что ж он сделал, что сделал он?

На столе, ведь, пока еще все стояла коробочка; раз он ключ повернул, надо было немедленно схватить ту коробочку, положить ее на должное место (например -- в белой спаленке под подушку); или тотчас же раздавить под пятою. Но упрятать ее в должном месте, под взбитой отцовской подушкою, чтобы старая, лысая голова, утомленная только что бывшим, упала с размаху на бомбу,-- нет, нет, нет: на это он не способен; предательство это.

Раздавить под пятой?

Но при этой мысли ощутил он нечтто такое, от чего его уши положительно дернулись: он испытывал столь огромную тошноту (от семи выпитых рюмок), точно бомбу он проглотил, как пилюлю; и теперь под ложечкой что-то вспучилось: не то -- из резины, Не то -- из материи очень странных миров...

Никогда не раздавит он, никогда.

Остается бросить в Неву, но на это есть время: стоит только раз двадцать повернуть еще ключик; и пока все отсрочится; рпз он ключ повернул, надо было немедленно растянуть то пока; но он медлил, в совершенном бессилии опустившися в кресло; тошоота, странная слабость, дремота одолевали ужасно; а ослабшая мысль, отрываясь от тела, рисояала бессмысленно Николаю Аполлоновичу все какие-то дрянные, праздные, бессильные арабески... погружаясь в дремоту.

...............................................................

Николай Аполлонович был человек просвещенный; Николай Аполлонович не бессмысленно пшсвятил философии свои лучшие годы жизни; предрассудки с него посвалились давно, и Николай Аполлонович был решительно чужд волхвованию и всяческим чудесам; волхво-вание и всякие чудеса затемняли (почему он думает о

287

постороннем, надо думать об этом... О чем думать? Николай Аполлонович силился из дремоты восстать; и восстать он не мог)... затемняли... всякие чудеса... представение об источнике совершенства; для философа источником совершенстаа была Мысль: так сказать, Бог, то есть Совершенное Правило... Законодатели же великих религий разнообразные правила выражали в образной форме; законодателей великих религий Николай Аполлонович, так сказать, уважал, не веря, само собой разумеется, их божественной сущности.

Да: почему о религии? Есть ли время подумать... Ведь, совершилось: скорей... Что совершилось?.. Последнее усилие Николая Аполлоновича восстать из дремоты не увенчалось успехом; ни о чем он не вспомнил; все показалось спокойным... до обыденности, и ослабшая его мысль, отрываясь от тела, рисовала бессмысленно все какие-то дрянные, праздные, бессильные арабески.

Будду Николай Аполлонович Аблеухов особенно уважал, полагая, что буддизм превзошел все религии и в психологическом, и в теоретическом отношении; в психологическом -- научая любить и животных; в теоретическом: логика развивалась любовно тибетскими ламами 19. Так: Николай Аполлонович вспомнил, что он когда-то читал логику Дармакирти с комментарием Дармотарры...20

Это -- во-первых.

Во-вторых: во-вторых (замечаем мы от себя), Николай Аполлонович Аблеухов был человек бессознательный (не Николай Аполлонович номер первый, а Николай Аполлонович номер второй); от поры до поры, между двух подъезюных дверей на него нападало (как и на Аполлона Аполлоновича) одно странное, очень странное, чрезвычайно странное состояние: будто все, что было за дверью, было не тем, а иным: каким,-- этого Николай Аполлонович сказать бы не мог. Вообразите лишь, что за дверью -- нет ничего, и что если дверь распахнуть, то дверь распахнется в пустую, космическую безмерность, куда остается... разве что икнвться вниз головой, чтоб лететь, лететь и лететь -- и куда пролетевши, узнаешь, что та безмерность есть небо и звезды -- те же небо и звезды, что видим мы над собой, и видя -- не видим. Туда остается лететь мимо странно недвижных, теперь немерцающих звездочек и багровых планетных шаров -- в абсолютном ноле, в атмосфере

288

двухсот семидесяти трех градусов холода21. То же Николай Аполлонович испытывал вот теперь.

Странное, очень странное полусонное состояние.



СТРАШНЫЙ СУД



Вот в таком состоянии он сидел перед сардинницей: видел -- не видел -- он; слышал -- не слышал; будто в ту неживую минуту, когда в черное объятие кресла грянулось это усталое тело, грянулся этот дух прямо с паркетиков пола в неживое какое-то море, в абсолютный нуль градусов; и видел -- не видел: нет, видел. Когда усталая голова склонилась неслышно на стол (на сардинницу), то в оокрытую дверь коридора гляделось бездонное, странное, что Николай Аполлонович постарался откинуть, переходя к теекущему делу: к далекому астральному пурешествию, или сну (что заметтм мы -- то же); а открытая дверь продолжала зиять средь текущего, открывая в текущее свою нетекущую глубину: космическую безмерность.

Николаю Аполлоновичу чудилось, что из двери, стоя в безмерности, на него поглядели, что какая-то там просовывалась голова (стоило на нее поглядеть, как она исчезала): голова какого-то бога (Николай Аполлонович эту голову отнес бы к головам деревянных божков, каких встретите вы и поныне у северо-восточных народностей, искони населяющих тусклые тундры России). Ведь таким же точно божкам, может быть, в старинные времена поклонялись его киргиз-кайсацкие предки; эри киргиз-кайсацкие предки, по преданию, находились в сношении с тибетскими ламами; в крови Аб-Лай-Уховых они копошились изрядно. Не оотого ли Николай Аполлонович мог испытывать нежность к буддизму? Тут сказалась наследственность; наследственность приливала к сознанию; в склеротических жилах наследственность билась миллионами кровяных желтых шариков. И теперь, когда открытая дверь Аблеухову показала безмерность, он отнесся к этому весьма странному обстлятельству с достойным хладнокровием (ведь, это уж было): опустил в руки голову.

Миг,-- и он бы спокойно отправился в обычное астральное путешествие, развивая от бренной своей оболочки туманный, космический хвост, проницающий срены в

289

безмерное, но сон оборваллся: несказанно, мучительно, немо шел кто-то к двери, взрывая ветрами небытия: страшная старина, как на нас налетающий вопль бегущего таксомотора, вдруг окрепла звуками старинного пения.

Это пение Николай Аполлонович верней отгадал, чем узнал:

-- "Уймии-теесь... ваа-лнее-ния страа-аа-стии..."

Это же незадолго пред тем ревела машина:

-- "Уснии... безнаа..."

-- "Ааа" -- взравело в дверях: труба граммофона? таксомоторный рожок? Нет: в дверях стояла старинная-старинная голоса.

Николай Аполлонович привскочил.

Старинная, старинная голова: Кон-Фу-Дзы 23 или Будды? Нет, в двери заглядывал, верно, прапрадед, Аб-Лай.

Лепетал, пришепетывал пестрый шелковый перелив-ный халат; почему-то вспомнился Николаю Аполлоно-вичу его собственный бухарский халат, на котором павлиньи переливные перья.... Пестрый шелковый переливный халат, на котором по дымному, дымно-сапфирному полю (и в дымное поле) ползли все драконяики, остроклювые, золотые, крылатые, малых размеров; о пяти своих ярусах пирамидальная шапка с золотыми полыми показалася митрою; над головой и светил, и потрескивал мноолучевой ореол: вид чудесный и знакомый нам всем! В центре этого ореола какой-то морщинистый лик разъял сви губы с хроническим видом 25; преподобный монгол вошел в пеструю комнату; и зв ним провеяли тысячелетние ветерки.

В первое мгновение Николай Аполлонович Аблеухов подумал, что под видом монгольского предка, Аб-Лая, к нему пожаловал Хронос 26 (вот что таилось в нем!); суетливо заерзали его взоры: он в руках Незнакомца отыскивал лезвие традиционной косы; но косы в руках не было: в благоуханной, как первая лилия, желтоватой руке было лишь восточное блюдце с пахнущей кучечкой, сложенной из китайских розовых яблочек: райских.

Рай Николай Аполлонович отрицал: рай, или сад (что, как видел он,-- то же) не совмещался в представлении Николая Аполлоновича с идеалом высшего блага (не забудем, что Николай Аполлонович был кантианец; более того: когенианец); в этом смысле он был человек нирваническийй.

290

Под Нирваною разумел он -- Ничто 27.

И Николай Аполонович вспомнил: он -- старый туранец -- воплощался многое множество раз; воплотился и ныне: в кровь и плоть столбового дворянства российской империи, чтоб исполнить одну стародавнюю, заповедную цель: расшатать все устои; в испорченной крови арийской 28 должен был разгореться Старинный Дракон 29 и все пожрать пламенем; стародавний восток градом невидимых бомб осыпал наше время. Николай Аполлоноович -- старая туранская бомба 30 -- теперь разры
Страница 57 из 102 Следующая страница