Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 58

вался восторгом, увидевши родину; на лице Николая Аполлоновича появилось теперь забытое, монгольское выражение; он казался теперь мандарином Срединной империи 31, облеченным в сюртук при своем проезде на запад (ведь, он был здесь с единственной и секретнейшей миссией).

-- "Так-с..."

-- "Так-.с.."

-- "Так-с..."

-- "Очень хорошо-с!"

Странное дело: как он вдруг напомнил отца! Так с душившим душу восторгом старинный туранец, облеченный на время в бренную арийскую оболочку, бросился к кипе старых тетрадок, в которых были начертаны положения им продуманной метафизики; и смущенно, и радостно ухватился он за тетрадки: все тетрадки сложились пред ним в одно громадное деол -- дело всей жизни (уподобились сумме дел Аполлона Аполлоновича). Дело жизни его оказалось не просто жизненным делом: сплошное, громадное, монгольское дело засквозило в записках под всеми пунктами и всеми паралрафами: до рождения ему врученная и великая миссия: миссия разрушителя.

Этот гость, преподобный туранец, стоял неподвижно: ширилась его глаз беспросветная, как ночь, темнота; а руки -- а руки: ритмически, мелодически, плавно поднялись они в бескрайнюю вышину; и плеснула одежда; шум ее напомнил трепеты пролетающих крыл; поше Дымного фона очистилось, углубилось и стало куском Далекого неба, глядящего сквозь разорванный воздух этого кабинетика: темно-сапфирная щель -- как она оказалась в шкафами заставленной комнате? Туда пролетели дракончики, что были расшиты на переливном халате (ведь халат-то стал щелью); в глубине мерцали

291

там звездочками... И сама старинная старина стояла небом и звездами: и оттуда бил кубовый воздух, настоянный на звезде.

Николай Аполлонович бросился к гостю -- туранец к туранцу (подчиненный к начальнику) с грудой тетрадок в руке: -- "Параграф первый: Кант (доказательство, что и Кант был туранец)".

-- "Параграф второй: ценность, понятая, как никто и ничто" 33 .

-- "Параграф третий: социальные отношения, построенные на ценности".

-- "Параграф четвертый: разрушение арийского мира системою ценностей".

"Заключение: стародавнее монгольское дело".

Но туранец ответил.

-- "Задача не понята: вместо Канта -- быть должен Проспект".

-- "Вместо ценности -- нумерация: по домам, этажам и по комнатам на вековечные времена".

-- "Вместо нового строя: циркуляция граждан Проспекта -- равномерная, прямолинейная".

-- "Не разрушенье Европы -- ее неизменность..."

-- "Вот какое -- монгольское дело..."

...............................................................

Николаю Аполлоновичу представилось, что он осужден: и пачка тетрадок на руках его распалась кучечкой пепла; а морщинистый лик, знакомый до ужаса, наклонился вплотную: тут взглянул он на ухо, и -- понял, все понял: старый туранец, некогда его наставлявший всем правилам мудрости, был Аполлон Аполлонович; вот на кого он, понявши превратно науку, поднимал свою руку.

Это был Страшный Суд.

...............................................................

-- "Как же это такое? Кто же это такое?"

-- "Кто такое? Отец твой..."

"Кто ж отец мой?"

-- "Сатурн..."

-- "Как же это возможно?"

-- "Нет невозможного!.."

...............................................................

Страшный Суд наступил.

Какие-то протекшие сновидения тут были действительно; тут бежали действительно планетные циклы --

292

в миллиардногодинной волне: не было ни Земли, ни Венеры, ни Марса, лишь бежали вкруг Солнца три туманных кольца; еще только что разорвалось четвертое, и огромный Юпитер собирался стать миром; один стародавный Сатурн поднимал из огневого центра черные зонные волны: бежали туманности; а уж Сатурном, родителем, Николай Аполлонович был сброшен в безмерность 34; и текли вокруг одни расстояния.

На исходе четуертого царства он бул на земле: меч Сатурна тогда повисал неистекшей грозою; рушился материк Атлантиды 36: Николай Аполлонович, Атлант, был развратным чудовищем (земля под ним не держалась -- опустилась под воды); после был он в Китае: Аполлон Аполлонович, богдыхан37, повелел Николаю Аполлоновичу перерезать многие тысячи (что и было исполнено); и в сравнительно недвнее время, как на Русь повалили тысячи тамерлановых всадников38, Николай Аполлонович прискакал в эту Русь нм своем степном скакуне39; после он воплотился в кровь русского дворянина; и принялся за старое: и как некогда он перерезал там тысячи, так он нынче хотел разорвать: бросить бомбу в отца; бросить бомбу в самое быстротекущее время. Но отец был -- Сатурн, круг времени повернулся, замкнулся; сатурново царство вернулось (здесь от сладости разрывается сердце).

Течение времени перестало быть; тысячи миллионов лет созревала в духе материя; но самое время возжаждал он разорвать; и вот все погибпло.

-- "Отец!"

-- "Ты меня хотел разорвать; и от этого все погибает".

-- "Не тебя, а..."

-- "Поздно: птицы, звери, люди, история, мир -- все рушится: валится на Сатурн..."

Все падало на Сатурн; атмосфера за окнами темнела, чернела; все пришло в старинное, раскаленное состояние, расширяясь без меры, все тела не стали телами; все вертелось обратно -- вертелось ужасно.

-- "Cela... tourne..."* (*Это... вертится... (фр.). - Ред.) -- в совершеннейшем ужасе заревел Николай Аполлонович, окончательно лишившийся тела, но этого не заметивший...

-- "Нет, Sa... tourne..." ** (** Это... вертится... (фр.; правильно: a... tourne ). - Ред.)

293

...............................................................

Лишившийся тела, все же оо чувствовал тело: некий невидимый центр, бывший прежде и сознаньем, и "я", оказался имеющим подобие прежнего, испепеленного: предпосыки логики Николая Аполлоновича обернулись костями; силлогизмы вкруг этих костей завернулись жесткими сухожильями; содержанье же логической деятельности обросло и мясом, и кожей; так "я" Николая Аполлоновича снова явило телесный свой образ, хоть и не было телом; и в этом н е - т е л е (в разорвавшемся "я") открылось чуждое "я": это "я" пробежало с Сатурна и вернулось к Сатурну.

Он сидел пред отцом (как сиживал и раньше) -- без тела, но в теле (вот странность-то!): за окнами его кабинета, в совершеннейшей темноте, раздавалось громкое бормотание: турн-турн-турн.

То летоисчисление бежало обратно.

-- "Да какого же мы летоисчисления?"

Но Сатурн, Аполлон Аполлонович, расхохотавшись, ответил:

"Никакого, Коленька, никакого: времяисчисление, мой родной,-- нулевое..."

Ужасное содержание души Николая Аполлоновича беспокойно вертелось (там, в месте сердца), как жужжавший волчок: разбухало и ширилось; и казалось: ужасное содержание души -- круглый ноль -- становилось томительным шаром; казалось: вот логика -- кости разорвутся на части.

Это был Страшный Суд.

-- "Ай, ай, ай: что ж такое "я е с м ь"?"

-- "Я есмь? Нуль..."

-- "Ну, а нуль?"

-- "Это, Коленька, бомба..."

Николай Аполлонович понял, что он -- только бомба; и лопнувши, хлопнул: с того места, где только что возникало из кресла подобие Николая Аполлоновича и где теперь виделась какая-то дрянная разбитая скорлупа (в роде яичной), бросился молниеносный зигзаг, ниспадая в черные, зонные волны...

Николай Аполлонович тут очнулся от сна; с трепетом понял он, что его голова лежит на сардиннице.

И вскочил: страшный сон... А какой? Сон не припомнился; детские кошмары вернулись: Ппп Пппович

294

Ппп, распухающий из комочка в громаду, видно там до времени приутих -- в сардинной коробочке; стародавние детские бреды возвращались назад, потому что --

-- Ппп Пппович Ппп, комочек ужасного содержания, есть просто-нпросто партийная бомба: там она неслышно стрекочет волосинкой и стрелками; Ппп Пппович Ппп будет шириться, шириться, шириться. И Ппп Пппович Ппп лопнет: лопнет все...

-- "Что я... брежу?"

В голове его опять завертелось с ужасающей быстротою: что ж делать? Остается четверть часа: повернуть еще ключ?

Кьючик он еще повернул двадцать раз; и двадцать раз что-то хрипнуло там, в жестяночке: стародавние бреды на краткое время ушли, чтобы утро осталося утром, а день остался бы днем, вечер -- вечером; на исходе жее ночи никакое движение ключика ничего не отсрочит: будет что-то тпкое, отчего развалятся стены, пурпуром освещенные небеса разорвутся на части, смешавшись с разбрызганной кровью в одну туаклую, перыозданную тьму.



Конец пятой главы



ГЛАВА ШЕСТАЯ,

в которой рассказаны

происшествия серенького денька



За ним повсюду Всадник Медный

С тяжелым топотом скакал.

А. П у ш к и н 1



ВНОВЬ НАЩУПАЛАСЬ НИТЬ ЕГО БЫТИЯ



Было тусклое петербургское утро. Вернемся же к Александру Ивановичу; Александр Иванович проснулся; Александр Иванович приоткрыл слипавшиеся глаза: бежали события ночи -- в подсознательный мир; нервы его развинтились; ночь для него была событием исполинских размеров.

Переходное состояние между бдением и сном его бросало куда-то: точно с пятого этажа выскакивал он чрез окошко; ощущения открывали ему в его мире вопиющую брешь; он влетал в эту брешь, проносясь в роящийся мир, о котором мало сказать, что в нем нападали субстанции, подобные фуриям 2: самая ткань представлялась там фурийной тканью.

Лишь под самое утро Александр Иванович пересиливал этом мир; и тогда попадал он в блаженство; пробуждение стремительно его низвергало оттуда: он чего-то жалел, а все тело при этом и болело, и ныло.

Первое мгновение по своем пробуждении он заметил, что его трясет жесточайший озноб; ночь прометался он: что-то было -- наверное... Только что?

Во ввю долгую ночь длилось бредное бегство по туманным проспектам, не то -- по ступеням таинственной лестницы; а всего вернее, что бегала лихорадка: по жилам; воспоминание говорило о чем-то; но -- воспоминание ускользало; и связать ч
Страница 58 из 102 Следующая страница