Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 6

-- "Аткелева ж?..."

-- "Вам зачем?"

-- "Так..."

-- "Ну: из Москвы..."

И плечами пожавши, сердито он отвернулся.

...............................................................

И он думал: нет, он не думал -- думы думались сами, расширяясь и открывая картину: брезенты, канаты, селедки; и набитые чем-то кули: неизеримость кулей; меж кулями в черную кожу одетый рабочий синеватой рукой себе на спину взваливал куль, выделяясь отчетливо на тумане, на летящих водных поверхностях; и куль глухо упал: со спинф в нагруженныю балками бапку; за кулем -- куль; рабочий же (знакомый рабочий) стоял над кулями и вытаскивал трубочку с пренедепо на ветре плясавшим одежды крылом.

...............................................................

"По камерческой части?"

(Ах ты, Господи!)

"Нет: просто -- так..."

34

И сам сказал себе:

"Сыщик..."

"Вот оно: а мы в кучерах..."

...............................................................

- "Шурин та мой у Кистинтина Кистинтиновича32 кучером..."

- "Ну и что ж?"

- "Да что ж: ничаво -- здесь сваи..."

Ясное дело, что -- сыщик: поскорее бы приходила особа.

Бородач между тем горемвчно задумался над тарелкою несъеденных раков, крестя рот и протяжно зевая:

- "О, Господи, Господи!.."

О чем были думы? Васильевские? Кули и рабочий? Да -- конечно: жизнь дорожает, рабочему нечего есть.

Почему? Потому что: черным мостом туда вонзается Петербург; мостом и проспектными стрелами,-- чтоб под кучами каменных гробов задавить бедноту; Петербург ненавидит он; над полками проклятчми зданий, восстающими с того берега из волны облаков,- кто-то маленький воспарял из хаоса и плавал там черною точкою: все визжало оттуда и плакало:

-- "Острова раздавить!.."

Он теперь только понял, что было на Невском Проспекте, чье зеленое ухо на него поглядело в расстоянии четырех вершков -- з акаретным стеклом; маленький там дрожащий смертеныш тою самою был летучею мышью, которая, воспаря, -- мучительно, грозно и холодно, угрожала, визжала...

Вдруг --...

Но о вдруг мы -- впоследствии.



ПИСЬМЕННЫЙ СТОЛ ТАМ СТОЯЛ



Аполлон Аполлонович прицеливался к текущему деловому дню; во мгновение ока отчетливо пред ним восставали: доклады вчерашнего дня; отчетливо у себя на столе он представил сложенные бумаги, порядок их и на их бумагах им сделанные пометки, форму букв тех пометок, карандаш, которым с небрежностью на поля наносились: синее "дать ходъ" с хвостиком твердого знака, красное "справка" с росчерком на "а".

35

В краткий миг от департаментской лестницы до дверей кабинета Аполлон Аполлонович волею перемещал центр сознанья; всякая мозговая игра отступала на край поля зрения, как вон те белесоватые разводы на белом фоне обой: кучечка из параллельно положенных дед перемещалась в центр того поля, как вот только что в ценнтр этот упадавший портрет.



А -- портрет? То есть: --



И нет его -- и Русь оставил он... 33



Кто он? Сенатлр? Аполлон Аполлонович Аблеухов? Да нет же: Вячевлав Константинович...34 А он, Аполлон Аполлонович?



И мнится -- очередь за мной,

Зовет меня мой Дельвиг милый... 35



Очередь-- очередь: по очереди --



И над землей сошлися новы тучи

И ураган их...36



Праздная мозговая игра!

Кучка бумаг выскочила на поверхность: Аполлон Аполлонович, прицелившись к текущему деловому дню, обратился к чиновнику:

-- "Потрудитесь, Герман Германович, приготовить мне дело -- то самое, как его..."

-- "Дело дьякона Зракова с приложением вещественных доказательств в виде клока бороды?"

-- "Нет, не это..."

-- "Помещика Пузова, за номером?.."

-- "Нет: дрло об Ухтомских Ухабах..."

Только что он хотел открыть дверь, ведущую в кабинет, как он вспомнил (он было и вовсе забыл): да, да -- глаза: расширились, удивились, сбесились -- глаза разночинца...И зачем, зачем был зигзаг руки?.. Пренеприятный. И разночинца он как будто бы видел -- где-то, когда-то: может быть, нигде, никогда...

Аполлон Аполлонович открыл дверь кабинета.

Письменный стол стоял на своем месте с кучкою деловых бумкг: в углу камин растрещался поленьями; сообираясь погрузиться в работу, Аполлон Аполлонович грел у камина иззябшие руки, а мозговая игра, ограаничивая поле сенаторского зрения, продолжала там воздвигать свои туманные плоскости.

36



РАЗНОЧИНЦА ОН ВИДЕЛ



Николай Аполлонович...

Тут Аполлон Аполлонович...

- "Нет-с: позвольте".

- "?..."

- "Что за чертовщина?"

Аполлон Аполлонович остановился у двери, потому что - как же иначе?37

Невинная мозговая игра самопроизвольно вновь вдвинулась в мозг, то есть в кучу бумаг и прошений: мозговую игру Аполлон Аполлонович счел бы разве обоями комнаты, в чьих пределах созревали проекты; Аполлоон Аполлонович к произвольности мысленных сочетаний относился, как к плоскости: плоскость эта, однако, порой раздвигалась, пропускала в центр умственной жизни за сюрпризом (как, например, вот сейчас).

Аполлон Аполлонович вспомнил: разночинца однажды он видел.

Разночинца однажды он видел -- представьте себе -- у себя на дому.

Помнит: как-то спусвался он с лестницы, отправлясяь на Выход; на лестнице Николай Аполлонович, перегнувшийся чрез перила, с кем-то весело разговаривал: о знакомствах Николая Аполлоновича государственный человек не считал себя вправе осведомляться; чувство такта естественно тогда помешало ему спросить напрямик:

-- "А скажи-ка мне, Коленька, кто такое это тебя посещает, голубчик мой?"

Николай Аполлонович опустил бы глаза:

-- "Да так себе, папаша: меня посещают..."

Разговор и прервался бы.

Оттого-то вот Аполлон Аполлонович не заинтересовался нисколько и личностью разночинца, там глядевшего из передней в своем темном пальто; у незнакомца были те самые черные усики и те самые поразительные глаза (вы такие б точно глаза встрртили ночью в московской часовне Великомученика Пантелеймона, что у Никольских ворот: -- часовня прославлена исцелением бесноватых; вы такие бы точно глаза встретили б на портрете, приложенном к биографии великого человека; и далее: в невропатической клинике и даже психиатрической).

Глаза и тогда: расширились, заиграли, блеснули; значит: то уже было когда-то, и, может бвть, то повторится.

37

-- "Обо всем -- так-с, так-с..."

-- "Надо будет..."

"Навести точнейшую справку..."

Свои точнейшие справки получал государственный человек не прямым, а окольным путем.

...............................................................

Аполлон Аполлонович посмотрел за дверь кабинета: письменные столы, письменные столы! Кучи дел! К делам склоненные головы! Скрипы перьев! Шорохи переворачиваемых листов! Какое кипучее и могучее бумажное производство!

Аполлон Аполлонович успокоился и погрузился в работу.



СТРАННЫЕ СВОЙСТВА



Мозговая игра носителя бриллиантовых знаков отличалась странными, весьма странными, чрезвычайно странными свойствами39: черепная коробка его становилася чревом мысленных образов, воплощавшихся тотчас же в этот призрачный мир.

Приняв во внимание это странное, весьма странное, чрезвычайно странное обстоятельство, лучше бч Аполлон Аполлонович не откидывал от себя ни одной праздной мысли, продолжая и праздные мысли носить в своей голове: ибо каждая праздная мысль развивалась упорно в пространственно-временной образ, продолжая свои -- теперь уже бесконтрольные -- действия вне сенаторской головы.

Аполлон Аполлонович был в известном смысле как Зевс: из его головы вытекали боги, богини и гении. Мы| уже видели: один такой гений (незнакомец с черными! усиками), возникая как образ, забытийствовал далее прямо уже в желтоватых невских пространствах, утверждая, что вышел он -- из них именно: не из сенаторской головы; праздные мысли оказались и у этого незнакомца; и те праздные мысли обладали все теми же свойствами.

Убегали и упрочнялись. И одна такая бежавшая мысль незнакомца была мыслью о том, что он, незнакомец, существует действительно; эта мысль с Невского забежала обратно в сенаторский мозг и там упрочила сознание, будто самое бытие незнакомца в голове этой -- иллюзорное бытие.

38

Так круг замкнулся.

Аполлон Аполлонович был в известном смысле как Зевм: едва из его головы родилась вооруженная узелком Незнакомец-Паллада, как полезла оттуда другая, такая же точно Паллада 40.

Палладою этою был сенаторский дом.

Каменная громада убежала из мозга; и вот дом открывает гостеприимную дверь -- нам.

Лакей поднимался по лестнице; страдал он одышкою, не в нем теперь дело, а в... лестнице: прекрасная лестница! На ней же -- ступени: мягкие, как мозговые извилины. Но не успеет автор читателю описать ту самую лестницу, по которой не раз поднимались министры (он ее опишет потом), потому что -- лакей уже в зале...

И опять-таки -- зала: прекрасная! Окна и стены: стены немного холодные... Но лакей был в гостиной (гостиную видели мы).

Мы окинули прекрасное обиталище, руководствуясь общим признаком, коим сенатор привык наделять все предметы.

Так: -

в кои веки попав на цветущее лоно природы, Аполлон

Аполлонович видел то же и здесь, что и мы; то есть: видел он - цветущее лоно природы; но для нас это лоно распадалось мгновенно на признаки: на фиалки, на лютики, одуванчики и гвоздики; но сенатор отдельности эти возводил вновь к единству. Мы сказали б конечно:

- "Вот лютик!"

- "Вот незабудочка..."

Аполлон Аполлонович говорил и просто, и кратко:

- "Цветы..."

- "Цветок..."

Между нами будь сказано: Аполлон Аполлонович все цветы одинакшво почему-то считал колокольчиками...--

С лаконической краткостью охарактеризовал бы он свой собственный дом, для него состоявший из стен
Страница 6 из 102 Следующая страница