Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 61

ться: разве не видите, что весь разговор наш топчется вокруг да около одного и того же: сказка про белого бычка, да и только..."

306

-- "И я замечаю... И все-таки: вы тут заладили -- затвердили о каком-то насилии, я вот припомнил: и до меня дошли слухи -- тогда, летом..."

-- " Ну?"

-- "О насильственном поступке, который вы наи предложили: так вот это намерение исходило, как кажется, не от нас, а от вас!"

Александр Иванович вспомнил (особа все тогда ему рассказала в трактирчике, подливая ликеру): Николай Аполлонович Аблеухов чрез какое-то подставное лицо предложил им тогда собственноручно покончить с отцом; помнится, что особа тогда говорила с отвратным спокойствием, прибавляя, однако, что партии остается одно: предложение отклонить; необычность намеренья, неестественность в выборе жертвы и оттенок цинизма, граничащий с гнусностью,-- все это отозыалось на чувствительном сердце Александра Ивановича приступом жесточайшего омерзения (Александр Иванович был тогда пьян; и так вся беседа с Липпанченко представлялась впоследстври лишь игрой захмелевшего мозга, а не трезвой действительностью): это все он и вспомнил теперь:

-- "И признаться..."

-- "Требовать от меня",-- перебил Аблеухов,-- "что я... чтобы я... собственноручно..."

-- "Вот-вот..."

-- "Это гадко!"

-- "Да -- гадко: и, так сказвть, Николай Аполлонович, я тогда не повериб... Поверь я, вы упали тогад бы... во мнении партии..."

-- "Так и вы считаете гадостью?"

-- "Извините: считаю..."

-- "Вот видите! Сами же вы называете это гадостью; и вы сами же, стало быть, приложили к гадости руку?"

Что-то такое взволновало вдруг Дудкина: дернулась нежнейшая шея:

-- "Постойте..."

И, ухватившись дрожащей рукою за пуговицы итальянской накидки, так и впился он глазами в какую-то постороннюю точку:

-- "Не заговаривайтесь: мы вот тут упрекаем друг ДРуга, между тем мы оба согласнф...",-- с удивлением перевел он глаза на глаза Аблеухова, -- "в наименовании поступка... Ведь подлость?"

307

Николай Аполлонович вздрогнул:

"Ну, конечно же подлость!.."

" Они помолчали...

-- "Видите, оба согласны мы..."

Николай Аполлонович, достав из кармана платок, остановился, обтирая лицо.

-- "Это меня удивляет..."

-- "И меня..."

С недоумением они поглядели друг другу в глаза. Александр Иванович (он теперь позабыл, что его трясет лихорадка) опять протянуь свою руку и дотронулся пальцем до края итальянской накидки:

-- "Чтоб распутать весь этот узел, отевтьте же мне вот на что: обещая собственноручно (и так далее)... -- Обещание это не от вас исходило?.."

-- "Нет! Нет же!"

-- "И к такому убийству, стало быть, непричастны вы мыслью, я так спрашиваю потому, что мысль иногда невзначай выражается непроизвольными жестами, интонацией, взглядами,-- даже: дрожанием губ..."

-- "Нет же, нет... то есть...",-- спохватился Николай Аполлонович, тут же он спохватился, что вслух спохватился о каком-то своем подозрительном мысленном ходе; и спохватившися вслух, покраснел; и -- стал объясняться:

-- "То есть я отца не любил... И, кажется, я не раз выражался... Но чтобы я?.. Никогда!"

-- "Хорошо, я вам верю".

Николай Аполлонович тут, как на зло, покраснел до корня ушей; и, покраснев, захотел еще объясняться, но Александр Иванович решительно покачал головой, не желая касаться какого-то дешикатного оттеночка непередаваемой мысли, обоим им одновременно блеснувшей.

-- "Да не надо... Я -- верю... Я не то,-- о другом я: вот вы что мне скажите... Мне скажите теперь откровенно: я, что ли,-- причастен?"

Николай Аполлонович с удивлением посмотрел на наивного собеседника: посмотрел, покраснел, и с чрезмерной горячностью, с форспрованной убежденностью, ему нужной теперь, чтоб прикрыть какюу-то мысль,-- он выкрикнуо:

-- "Я считаю, что -- да... Вы ему помогали..."

-- "Кому это?"

-- "Неизвестному..."

308

-- "Неизвестный же требовал..."

-- "!"

-- "Совершения гадости".

-- "Где?"

-- "В своей скверной записке..."

-- "Такого не знаю..."

-- "Неизвестный",-- растерянно настаивал Николай Аполлонович,-- "ваш товарищ по партии... Что вы так удивились? Что вас так удивило?"

................................................................

-- "Уверяю вас: Неизвестного в партии у нас нет..."

...............................................................

Пришла очередь удивляться и Николаю Аполлоновичу:

-- "Как? Нет в партии Неихвестного..."

-- "Да потише же... Нет..."

-- "Я три месяца получаю записочки..."

-- "От кого?"

-- "От него..."

Оба они замолчали.

Оба они тяжело задышали и оба вцепились глазами в вопросительно вскинутые глаза; и по мере того, как один растерянно поникал, ужасаясь, пугаясь, тень слабой надежды блеснула в глазах у другого.

...............................................................

-- "Николай Аполлонович",-- бесконечное возмущение, победиви испуг, разливалось на бледных скулах Александра Ивановича, двумя багровыми пятнами,-- "Николай Аполлонович!"

-- "Ну?" -- схватил его за руку тот.

Но Александр Иванович все не мог отдышаться, наконец, он поднял глаза, и -- ну, вот: что-то печальное, что бывает во снах,-- невыразимое что-то, без слов понятное всем, тут пахнуло внезапно от его чела, от его костенеющих пальцев.

-- "Ну же, ну -- не томите!"

Но Александр Иванович Дудкин, приложивши палец к губам, продолжал качать головой и молчать: невыразимое что-то, но понятное в снах, от него проструилось незримо -- от чела его, от костенеющих пальцев.

Наконец с трудом он сказал:

309

-- "Заверяю вас -- честное слово: я во всей этой темной истории ни при чем..."

Николай Аполлонович сперва не поверил.

-- "Что сказали вы? Повторит же, не молчите: поймите же и мое положение..."

-- "Я -- ни при чем..."

-- "Ну, так что ж это значит?"

-- "Не знаю...",-- и прибавил порывисто: -- "нет, нет, нет: это -- ложь, это -- бред, абракадабра, насмешка..."

-- "Разве я знаю?..."

Николай Аполлонович посмотрел невидящими глазами на Александра Ивановича; а потом и в глубь улицы: как улица изменилась!

-- "Да разве я знаю?.. Мне не легче от этого... Я не спал эту ночь".

Верх пролетки стремительно уносился в глубь улицы: как улица изменилась,-- как и ее изменили эти суровые дни!

Ветер от взморья рванулся: посыпались последние листья; больше листьев не будет до месяца мая; скольких в мае не будет? Эти павшие листья воистину -- последние листья. Александр Иванович все знал наизусть: будут, будут кровавые, полные удаса дни; и потом -- все провалится; о, кружитесь, о, вейтесь, последние, ни с чем не сравнимые дни!

О, кружитесь, о, вейтесь по воздуху вы,-- последние листья! Опять праздная мысль...



РУКА ПОМОЩИ



-- "Так он был на балу?"

-- "Да ,он был..."

-- "Разговаривал с вашим батюшкой..."

-- "Вот именно: упоминал и о вас..."

-- "После встретился в переулке?.."

-- "И увел в ресторанчик".

-- "И назвался?.."

-- "Морковиным..."

-- "Абракадабра!"

...............................................................

Когда Александр Иванович Дудкин, оторвавшийся от созерцания вьющихся листьев, наконец вернулся к действительности, то он понял, что Николай Аполлонович, забегая вперед, даже с несвойственной ему живостью

310

растараторился донельзя; жестикулировал он; наклонял низко профиль с неприятным оскалом разорвавшегося рта, напоминая трагическую, античную маску, несочетавшуюся с бычтрой вертлявостью ящера в одно согласное целое: словом, выглядел он попрыгунчиком с застывшим лицом.

Александр Иванович изредка лишь вставлял замечания:

-- "И при этомм он говорил про охранку?"

-- "И охранкой пугал..."

-- "Утверждая, что такое запугивание в плане партии и это партия одобряет?.."

-- "Ну да, одобряет..." -- с некоторым раздражением твердил Николай Аполлонович и, краснея, пытался осведомиться:

-- "Сами же вы, помнится, тогда гтворили, что партийные предрассудки..."

-- "Что такое я говорил?" -- строго вспыхнул и Дудкин.

-- "Помнится, говорили вы, что партийные предрассудки низов не разделяются верхом, которому служите..."

-- "Вздор!" -- и Дудкин тут корпуусом дернулся: и в волнении все усиливал шаг.

Николай Аполлонович в свою очередь хваткл его за руки с тенью слабой надежды, отвечая на вопросы, как школьник, и неестественно улыбаясь. Наконец, улучив вновь минуту, пгодолжал он свои излияния о событиях этой ночи: о бале, о маске, о бегстве по залу, о сидении на приступочке черного домика, о подворотне, записочке; наконец,-- о поганом трактирчике.

Это был подлинный бред.

Абракадабра все перепутала; все они давно уже посходили с ума, если только то, губящее безвозвратно, не существует в действительности.

...............................................................

С улицы покатились навстречу им черные гущи людские: многотысячные рои котелков вставали как волны. С улицы покатились навстречу им: лаковые цилиндры; поднимались из волн как пароходные трубы; с улицы запенилось в лица им: страусовое перо; блинообразная Фуражка заулыбалась околышем; и были околыши: синие, желтые, красные.

Отовсюду выскакивал преназойливый нос.

311

Носы протекали во множестве: нос орлиный и нос петушиный; утиный нос, курий; и так далее, далее...; нос был свернутый набок; и нос был вовсе не свернутый: зеленоватый, зеленый, бледный, белый и красный.

Все это с улицы покатилось навстречу им: бессмысленно, торопливо, обильно.

Николай Аполлонович, просительно едва поспевавший за Дудкиным, все как будто боялся оформить пред ним основной свой вопрос, вытекающий из открытия, что автор ужасн
Страница 61 из 102 Следующая страница