Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 62

ой записки не мог быть носителем партийного директива; в этом состояла теперь его главная мысль: мысль огромнейшей важности -- по практическим следствиям; эта мысль застряла теперь у него в голове (переменились их роли: теперь Александр Иванович, не Николай Аполлонович, ожесточен-, но расталкивал их обставшие котелки).

-- "Итак, стало быть, полагаете вы,-- итак, стало быть: во всем этом вкралась ошибка?"

Сделавши этот робкий подход к своей мысли, Николай Аполлонович почувствовал, как по телу его рассыпались горстями мурашки: а ну, если он представляется,-- думалось -- и -- одолевала боязнь.

-- "Это вы о записке-то?"-- вскинул глазами Александр Иванови; и оторвался от угрюмого созерцания текшего изобилия: котелков, голов и усов.

-- "Ну, разумеется: мало сказать, что ошибка... Не ошибка, а гнусное шарлатанство тут вмешалось во все; бессмыслие выдержано в совершенстве -- с сознательной целью: произвольно ворваться в отношение тесно связанных друг с другом людей, перепутать их; и в партийном хаосе утопить выступление партии".

-- "Так помогите мне..."

-- "Недопустимое издевательство",-- перебил его Дудкин,-- "вмешалось -- из сплетен и мороков".

-- "Умоляю же вас, посоветуйте мне..."

-- "И во все вмешалась измена: тут несет чем-то грозным, зловещим..."

-- "Я не знаю... Запутался я... Я... не спал эту ночь..."

-- "И все это -- морок".

Теперь Александр Иванович Дудкин протянул Аблеухову в порыве участия руку; и здесь, кстати, заметил: Николай Аполлонович значительно ниже его (Николай Аполлонович не отличался росточком).

-- "Соберите же все хладнокровие..."

312

-- "Господи! Вам легко говорить: хладнокровие - я не спал эту ночь... я не знаю, что теперь де дать..."

"Сидите и ждите..."

-- "Вы придете ко мне?"

-- "Говорю -- сидите и ждите: я берусь вам помочь".

Ое сказал так уверенно, убежденно, почти вдохновенно, что Аблеухов угомонился мгновенно; а, по правде сказать, в порыве сочувствия Аблеухову Александр Иванович переоценивал свою помощь... В самом деле: чем мог он помочь? Он был одинокий, отрезанный от общения; конспирация позакрывала ему доступ в самое партийное тело; в Комитете же Александр Иванович не состоял никогда, хоть он и хвастался Аблеухову штаб-квартирою; если мог он помочь, то единственно мог помочь он Липпанченкой; мог сказать он Липпанченке, воздействовать чрез Липпанченку. Надо было прежде всего Липпанченку захватить. Предварительно же надо было скорей успокоить этого до глубины души потрясенного человека.

И он -- успокоил:

-- "Я уверен, что узшы гадкой козни распутать сумею я: я сегодня же, тотчас, наведу надлежащие справки, и..."

И -- запнулся: надлежащие справки мог дать лишь Липпанченко; более же -- никто... Чт если нет его в Петербурге?

-- "И..?"

-- "И дам заутра ответ".

-- "Благодарю вас, спасибо, спасибо",-- и Николай Аполлоночич бросился пожимать ему руки; Александр Иванович тут смутился невольно (все зависело от того, где теперь находилась особа и какими справками располагала она).

-- "Ах, оставьте же: ваше дело касается всех нас лично..."

Но Николай Апололнович, пребывавший до этой минуты в совершеннейшем ужасе, только и мог отозваться на всякое лсово поддержки либо вполне апатично, либо -- восторженно.

И Николай Аполлонович отозвался восторженно.

Между тем Александр Иванович уже вновь влетел в свою мысль; поразил его один маленький фактик: Николай Аполлонович и божился, и

313

клялся, что ужасное по(?)учение исходило от неизвестнлго анонима; аноним Аблеухову писывал уже не раз; и было тут ясно: неизвестный тот аноним и был, собственно, провокатором.

Далее...

Из аблеуховской путаной речи все же можно было вывести следствие; свои особые сношения с партией были тут налицо, и из этих особых сношений нечистота выростала; силился Алкксандр Иванович себе выяснить и еще кое-что; и силился тщетно: мысль его продождилась в текшее на них изобилие -- усов, бород, подбородков.



НЕВСКИЙ ПРОСПЕКТ



Бороды, усы, подбородки: то изобилие составляло веихние оконечности человеческих туловищ.

Протекали плечи, плечи и плечи; черную, как смола, гущу образовали все плечи; в высшей степени вязкую и медленно текущую гущу образовали все плечи, и плчео Александра Ивановича моментально приклеилось к гуще; так сказать, оно влипло; и Александр Иванович Дудкин последовал за своенравным плечом, сообрсзуясь с законом о нераздельной цельности тела; так был выкинут он на Невский Проапект; там икринкой влавился он в чернотой текущую гущу.

Что такое икринка? Она есть и мир, и объект потребления; как объект потребления икринка не представляет собой удовлетворяющей цельности; таковая цельность -- икра: совокупность икринок; потребитель не знает икринок; но он знает икру, то есть гущу икринок, намазанных на поданном бутерброде. Так вот тело влетающих на панель индивидуумов превращается на Невском Проспекте в орган общего тела, в икринку икры: тротуары Невского -- бутербродное поле. То же стало и с телоом сюда влетевшего Дудкина; то же срало и с его упорною мыслью: в чуждую, уму непостижную мысль она влипла мгновенно -- в мысль огромного, многоногого существа, пробегающего по Невскому.

Они сошли с тротуара; тут бежали многие нрги; и безмолвно они загляделись на многие ноги пробегающей темной гущи людской: эта гуща, кстати сказать, не текла, а ползла: переползала и шаркала -- переползала и шаркала на протекающих ножках; из многотысячных

314

члеников была склеена гуща; каждый членик был -- туловищем: туловища бежали на ножках.

Не было на Невском Проспекте людей; но ползучая голосящая многоножка была там; в одно сырое пространство ссыпало многоразличие голосов -- многораз-личие слов; членораздельные фразы разбивались там друг о друга; и бессмысленно, и ужасно там разлетались слова, как осколки пустых и в одном месте разбитых бутылок: все они, перепутавшись, вновь сплетались в бесконечность летящую фразу без конца и начала; эта фраза казалась бессмысленной и сплетенной из небылиц: непрерывность беасмыслия составляемой фразы черной копотью повисала над Невским; нпд пространством стоял черный дым небылиц.

И от тех небылиц, порой надуваясь, Нева и ревела, и бмлась в массивных гранитах.

Ползучая многоножка ужасна. Здесь, по Невскому, она пробегает стошетия. А повыше, над Невским, -- там бегут времена: весны, осени, зимы. Переменчива там череда; и здесь -- череда неизменна веснами, летами, зимами; веснами, летами, зимами череда эта та же. И периодам времени, как известно, положен предел; и -- период следует за периодом; за весной идет лето; следует осень за летом и переходит в зиму; и все тает весною. Нет такого прндела у людской многоножки; и ничто ее не сменяет; ее звенья меняются, а она -- та же вся; где-то там, за вокзалом, завернулась ее голова; хвост просунут в Морскую; а по Невскому шаркают членистоногие звенья -- без головы, без хвоста, без сознанья, без мысли; многоножка ползает, как ползла; будет ползать, как ползала.

Совсем сколопендра! 7

И испуганный металлический конь встал давно там с угла Аничкова Моста; и металлический кооюх повис на нем 8: конюх ли оседлает коня, или конюха конь разобьет? Эта тяжба длится годами, и -- мимо них, мимо!

А мимо них, мимо: одиночки, пары, четверки и пары за парами -- сморкают, кашляют, шаркают, клевеща и смеясь, и ссыпсют всырое пространство многоразличными голосами многоразличие слов, оторвавшихся от их родившего смысла: котелки, перья, фуражки; фуражки, кокарды, перья; треуголка, цилиндр, фуражка; зонтик, платочек, перо.

315

ДИОНИС9



Да ведь с ним говорили!

Александр Иванович Дудкин снова вытащил свою мысль из бегущего изобилия; протекавшие ахинеи ее загрязнили порядочно; после купания в мысленном; коллективе ахинеей стала сама она; он с трудом ее обратил на слова, стрекотавшие в ухо: это были слова Николая Аполлоновича; Николай Аполлонович уж давно бился в ухо словами; но прохожее слово, в уши влетая осколком, разбивало смысл фразы; вот поэтому Александру Ивановичу было трудно понять, что такое ему затвердили в барабанную перепонку; в барабанную перепонку праздно, долго, томительно барабанные палки выбивали мелкую дробь: то Николай Аполлонович, выдираясь из гущи, растараторился безостановочно, быстро.

-- "Понимаете ли",-- твердил Николай Аполлонович,-- "понимаете ли вы, Алеесандр Иваныч, меня..."

-- "О, да: понимаю".

И Александр Иванович старался вытащить ухом к нему обращенные фразы: это было не так-то легко, потому что прохожее слово разбивалось об уши его, точно каменный град:

-- "Да., я вас понимаю..."

-- "Там, в жестяннице", -- твердил Николай Аполлонович,-- "копошилась наверное жизнь: как-то странно там тикали часики..."

Александр Иваныч подумал тут:

-- "Что такое жестянница, какая такая жестянница? И какое мне дело до каких-то жестянниц?"

Но внимательней вслушавшись в то, что твердил сенаторский сын, сообразил он, что речь шла о бомбе.

-- "Наверное копошилась там жизнь, как я привел ее в действие: была, так себе, мертвой... Ключик я повернул; даже, да: стала всхлииывать, уверяю вас, точно пьяное тело, спросонья, когда его растолкают...."

"Такк вы ее завели?"

-- "Да, затикала..."

-- "Стрелка?"

-- "На двадцать четыре часа".

-- "Зачем это вы?"

-- "Я ее, жестяночку, поставил на стол и смотрел на нее, все смотрел; пальцы сами собой протянулись к ней;

316

и -- так себе: повернули сами собой как-то ключик..."

-- "Что вы сделали?! Скорей ее в реку!?!"-- в неподдельном испуге всплеснул Александр Иванович руками; дернулась его шея.

-- "Понимаете ли, скривила мне рожу?.."

-- "Жестянница?"

-- "Вообще говоря, очень-очень обильные ощущения овладели мной, беспрерывно сменяясь, как стоял я над ней: очень-очень обильные... Просто черт знает что
Страница 62 из 102 Следующая страница