Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 63

... Ничего подобного я, признаться, и не испытывал в жизни... Отвращение меня одолело -- да так, что меня отвращение распирало... Дрянь вяская лезла и, повторяю,-- страшное отвращение к ней, невероятное, непонянтое: к самой форме жестянницы, к мысли, что, может быть, предде плавали в ней сардинки (видеть их не могу); отвращение к ней подымалось, как к огромному, твердому насекомому, застрекотавшему в уши непонятную насекомью свою болтовню; понимаете ли,-- мне осмелилась что-то такое тиликать?.. А?.."

-- "Гм!.."

-- "Отвращение, как к громадному насекомому, которого скорлупа отливает тошнотворною жестью; не то что-то было тут насекомье, не то что-то -- от нелуженой посуды... Верите ли,-- так меня распирало, тошнило!.. Ну, будто бы я ее... проглотил..."

-- "Проглотили? Фу, гадость..."

-- "Просто черт знает что -- проглотил; понимаете ли что это значит? То есть стал ходячею на двух ногах бомбою с отвратительным тиканьем в животе"

-- "Тише же, Николай Аполлонович,-- тише: здесь нас могут услышать!"

-- "Не поймут они ничего: тут понять невозможно... Надо вот так: подержать в столе, постоять и прислушаться к тиканью... Словом, надо все пережить самому, в ощущениях..."

-- "А знаете",-- заинтересовался теперь и Александр Иванович словами,-- "я понимаю вас: тиканье... Звук воспринимаешь по-разному; если только прислушаться к звуку, будет в нем -- то же все, да не то... Я раз напугал неврастеника; в разговоре стал по столу пристукивать пальцем, со смыслом, знаете ли,-- в такт разговору; так вот он вдруг на меня посмотрел, побледнел, замолчал, Да как спросит: "Что вы это?" А я ему: "Ничего", а сам продолжаю постукивать по столу... Верите ли -- с ним

317

припадок: обиделся -- до того, что на улице не отвечал на поклоны... Понимаю я это..."

-- "Нет-нет-нет: тут понять невозможно... Что-то тут -- приподымалось, припоминалось -- какие-то незнакомые и все же знакомые бреды..."

-- "Припоминалось детство --"Неправда ли?"

-- "Будро слетела какая-то повязка сш всех ощущений... Шевелилось над головой -- знаете? Волосы дыбом: это я понимаю, что значит; тооько это не то -- не волосы, потому что стоишь с раскрывшимся теменем; Волосы дыбом -- выражение это я понял сегодняшней ночью; и это -- не волосы; все тело было, как волосы,-- дыбом: ощетинилось волосинками; и ноги, и руки, и грудь -- все, будто из невидной шерсти, которую щекочут соломинкой; или вот тоже: будто садишься в нарзанную холодную ванну и углекислота пузырьками по коже -- щекочет, пульсирует, бегает -- все быстрее, быстрее, так что если замрешь, то биения, пульсы, щекотка превращаются в какое-то мощное чувство, будто тебя терзают на части, растаскивают члены тела в противоположные стороны: спереди вырывается сердце, сзади, из спины, вырывают, как из плетня хворостину, собственный позвоночник твой; за волосы тащат вверх; за ноги -- в недра... Двинешься -- и все замирает, кк

будто..."

-- "Словом, были вы, Николай Аполлонович, как Диоеис терзаемый... Но -- в сторону шутки: вы теперь грворите совсем други мязыком; не узнаю я вас... Не по Канту теперь говорите... Этого языка я от вас еще не

слыхал..."

-- "Да я уж сказал вам: какая-то слетела повязка -- со всех ощущений... Не по Канту -- вы верно сказали... Какое там!.. Там -- все другое..."

-- "Там, Николай Аполлонович, логика, проведенная в кровь, то есть ощущение мозга в крови или -- мертвый застой; а вот налетело на вас настоящее потрясение жизни и кровь бросилась к мозгу; оттого и в словах ваших слышно биение подлинной крови..."

-- "Стою я, знаете ли, над ней, и -- скажите пожалуйста: мне кажется,-- да, о чем это я?"

-- "Вам "кажется", сказали вы",--подтвердил Александр Иванович...

-- "Мне кажется -- весь-то пухну, весь-то я давно пораспух: может быть, сотни лет, как я пухну; да и расхаживаю себе, не замеыая того, 318

распухшим уродом... Это, правда, ужасно".

-- "Это все -- ощущения..."

"А скажите, я... не..."

Александр Иванович сострадательно усмехнулся:

-- "Наоборот, вы осунулись: щеки -- втянуты, под глазами -- круги".

-- "Я стоял там над н е й... Да не я там стоял -- не я же, не я же, а... какой-то, так сказать, великан с преогромною идиотскою головою и с несросшимся теменем; и при этом -- пульсирует тело; всюду-всдду на коже -- иголочки: стреляет, покалывает; и я явственно слышу укол -- в расстоянии по крайней мере на четверть аршина от тела, вне тела!.. А?.. Подумайте только!.. Потом -- другой, третий: много-много уколов в ощущении совершенно телесном -- вне тела... А уколы-то, биения, пульсы -- поймите вы!-- очертили собственный контур мой -- за пределами тела, вне кожи: кожа -- внутри оущений. Что это? Или я был вывернут наизнанку, кожей -- внутрь, или выскочил мозг?"

-- "Просто были вы вне себя..."

-- "Хорошо это вам говорить "вне себя"; "вне себя" -- так все говорят; выражение это -- аллегория просто, не опирающаяся на телесные ощущения, а, в лучшем случае, лишь на эмоцию. Я же чувствовал себя вне себя совершенно телесно, физиологически, что ли, и вовсе не эмоционально... Разумеется, кроме того, я был еще вне себя в вашем смысле: то есть был потрясен. Главное же не это, а то, что ощущения органов чувств разлились вкруг меня, вдруг расширились, распространились в пространстве: разлетался я, как бомб..."

-- "Тсс!"

-- "На части!.."

-- "Могут услышать..."

-- "Кто же это там стоял, ощущал -- я, не я? Это было со мною, во мне, вне меня... Видите, какой набор слов?.."

-- "Помните, давеча, как я у вас был, с узелком, то я у вас спрашивал, почему это я -- я. Вы тогда меня не поняли вовсе..."

-- "А теперь я все понял: но ведь это -- ужас, ведь ужас..."

-- "Не ужас, а подлинное переживание Диониса: не солвесное, не книжное, разумеется... Умирающего Диониса..."

319

-- "Просто, черт знает что!"

-- "Успокойтесь же, Николай Аполлонович, вы страшно устали; и устать вам немудрено: столькое парежить за одну только ночь... И не такого свалило бы".-- Александр Иванович положил своою руку ему на плечо; плечо перед ним выдавалось на уровне груди; и плечо то дрожало; Александр Иванович теперь испытывал прямо-таки потребность отделаться от нервно трещавшего перед ним Николая Аполлоновича, чтобы отдать себе в происшедшем ясный и спокойный отчет.

-- "Да я спокоен, совершенно спокоен; теперь, знаете ли, я не прочь даже выппть; бодрость эдская, подъем... Ведь, вы навепное можете мне сказать, что порученье --

обман?"

Этого наверное не мог сказать Александр Иванович; тем не менее Александр Иванович с необычною пылкостью отрезал всего лишь:

-- "Ручаюсь..."



ОТКРОВЕНИЕ



Наконец он простился.

Надо было теперь зашагать: все шагать, вновь шагать -- до полного одурения мозга, чтоб свалиться на столик харчевни -- соображать и пить водку.

Александр Иванович вспомнил: письмецо, письмецо! Сам-то он ведь должен был передать письмецо -- по поручению некой особы: передать Аблеухову.

Как он все позабыл! Письмецо с собою он брал, отправляясь тогда к Аблеухову -- с узелочком; письмецо передать он забыл; передал вскоре после -- Варваре Евграфовне, которая ему говорила, что с Аблеуховым встретится. Письмецо то вот и могло оказаться письмецом роковым. Нет, да нет!

Не тем оно было; да и то, роковое, по словам Аблеухова, ему было передано на балу; и -- какою-то маскою... Маска, бал и -- Варвара Евгиафовна Соловьева. Нет и нет!

Александр Иванович успокоился: значит то пиьсмецо вовсе не было этим, переданным Соловьевой и полученным от Липпанченки; значит он, Александр Иванович Дудкин, непричастен был в этом деле; но --

320

главное: ужасное поручение от особы исходить не могло; это был главный козырь в руках его: козырь, побивающйи бред и все бредные его подозрения (подозрения эти опять пронеслись у него в голове, когда он обещался, ручался за партию -- за Липпанченко, то есть потому, что Липпанченко был его орган общения с партией); если бы не этот в руках его нхаодящийся козырь, то есть если бы письмецо шло от партии, от Липпанченко, то особа, Липпанченко, была бы особою подозрительной, а он, Александр Иванович Дудкин, оказался бы связанным с подозрительной личностью.

И встали бы бреды.

Только что он сообразил это всн и уже собирклся пересечь ток пролеток, чтобы прыгнуть в навстречу бегущую конку (трамвая ведь еще не было), как его позвал голос:

-- "Александр Иванович, постойте.. . Минуточку..."

Обернулся и увидел, что оставленный им за мгновенье пред тем Николай Аполлонович, задыхаясь, бежит за ним чрез толпу -- весь дрожащий и потный; с лихорадочным огонечком в глазах он махал ему тростью через головы удивленных прохожих...

"Минуточку..."

Ах ты Господи!

-- "Стойте: мне, Александр Иванович,_трудно с вами расстаться... Я вот только скажу вам еще...",-- он взял его за руку и отвел к ближайшей витрине.

-- "Мне открылось еще... Откровеннь это, что ли -- там, над жестяночклй?.."

-- "Слушайте, Николай Аполлонович, мне пора; и по вашему делу пора..."

-- "Да, да, да: я сейчас... я секундочку, терцию..."

-- "Ну -- ну: слушаю..."

Николай Аполлонович обнаруживал теперо своим видом, ну, прямо-таки, вдохновение какое-то; с радости он, очевидно, забыл, что не все еще распуталось для него, и -- что главное: жестянница еще тикала, преодолевая без устали двадцать четыре часа.

-- "Будто какое-то откровение, что я -- рос; рос я, знаете ли, в неизмеримость, преодолевая пространства; Уверяю вас, что то было реально: и со мною росли все предметы; и -- комната, и -- вид на Неву, и --

321

Петропавловский шпиц: все выростало, росло -- все; и уже приканчивался рост (просто расти было некуда, не во что); в этом же, что кончалось, в конце, в окончании,-- там, казалось мне,было какое-то иное начало: законеч-ное, что ли... Какое-то оно пренелепейшее, неприятнейше
Страница 63 из 102 Следующая страница