Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 65

жно-отчаянном реве,-- разорвался бы рот; ты сказал бы: "То рев урагана" (так ревели черные тысячи картузов городских громил на погромах); как из свистка паровоза, паром обдало б улицу; привскочил бв над улицей ею оторванный от стены сам балконный карниз; и рвспался б на крепкие громко-гремящие камни (очень скоро потом разбивали камнями окна земских управ и губернских земских собраний); каменным градом на улицу оборвалося бы старое изваяние это, описавши в мрачнеющем воздухе и стремительную, и ослепительную дугу; и кровавясь осколками, улеглось бы оно на испуганных котелках, проходивших здесь -- мертвенно, монотонно, медлительно...

...............................................................

В этот серенький петербургский денечек распахнулась тяжелая, роскошная дверь: серый бритый лакей с золотым галуном на отворотах бросился из передней подавать знаки кучеру; кони кинулись на подъезд, подкатили лаковую карету; серый, бритый лакей поглупел и вытянулся в струну, когда Аполлон Аполлонович Аблеухов, сутлуоватый, согбенный, небритый, с болезненно опухшим лицом и с отвисшей губой прикоснулся к краю цилиндра (цвета воронова крыла) перчатками (цвета воронова крыла).

Аполлон Аполлонович Аблеухов бросил мгновенны,й исполненный равнодушия взгляд на вытянутого лакея, на карету, на кучера, на большой черный мост, на равнодушные пространства Невы, где так блекло чертились туманные, многотрубные дали и где пепельно встал неотчетливый Васильевский Оатров с бастовавшими десятками тысяч.

Вытянутый лакей захлопнул каретную дверцу, на которой изображался стародворянский герб: единорог, прободающий рыцаря; карета стремительно пролетела в грязноватый туман -- мимо матово намеечавшегося черноватого храма, Исакия, мимо конного памятника императора Николая -- на Невский, где сроилась толпа, гДе, отрывался от деревянного древка, гребнями разрывались по воздуху, где трепались и рвались -- легкосвистящие лопасти красного кумачового полотнища;

327

черный контур кареты, абрис треуголки лакея и разлетевшихся в воздухе крыльев шинели неожиданно врезался в черную, косматую гущу, где манджурские шапки, околыши, картузы, сроившись, грянули в стекла кареты отчетливым пением.

Карета остановилась в толпе.



ПОШЕЛ ПРОЧЬ, ТОМ!



-- "Mais j'espre..." * (*Я надеюсь... (фр.). -- Ред.)

-- "Вы надеетесь?"

-- "Mais j'espre que oui" ** (**Я надеюсь, что так будет (фр.). - Ред.),--

дзенкнула из-за двери речь иностранца.

Шаги Александра Ивановича простучали по доскам терраски с намеренной твердостью; Александр Иванович подслушивать не любил. Дверь, ведущая в комнаты, была полуоткрыта.

Темнело: синело.

Его шагов не расслышали. Александр Иванович Дудкин решил не подслушивать; поэтому переступил порог двери он.

В комнате стояло тяжелое благовоние; смесь парфюмерии с какою-то терпкою кислотою: с медикаментами.

Зоя Захаровна Флейш 25 любезничала, как всегда. В кресло силилась она усадить какого-то захожего иностранца; иностранец отнекивался.

Темнело: синело.

-- "Ах, как рада вас видеть... Очень, очень рада вас видеть: оботрите ноги, разденьтесь..."

Но ответной радости не последовало; Александр Иванович пожал Зоину руку.

-- "Вы, надеюсь, вынесли прекрасное впечатление о России... Не правда ли...",-- обратилась она к поджарому иностранцу.-- "Какой небывалый поддъем?"

И француз сухо дзенкнул:

-- "Mais j'espre..."

Зоя Захаровна Флейш, потирая пухлые пальцы, попеременно обращала свой ласковый, немного растерянный взор то на француза, то на Александра Ивановича; у нее были выпуклые глаза: они вылезали из огбит. Зое Захаровне казалось лет сорок; Зоя Захаровна была большеголовой брюнрткой; 328

эмалированы были ее крепкие щеки; со щек сыпалась пудра.

- "А его еще нет... Ведь вам его надо?"-- спросила она невзначай Александра Ивановича; в этом беглом вопросе обнаружилась затаиваемая тревога; может быть, затаилась враждебность; а может быть, ненависть; но тревогу, враддебность и ненависть ласково покрывали: улыбка и взор; так скрывается в подаваемых липко-сладких конфетах вся отвратная грязь непроветряемых кондитерских кухонь.

-- "Ну, я все-таки его подожду".

Александр Иванович поклонился французу; он потянулся за грушею (на столе стояла ваза с дюшесами); Зоя Захаровна Флейш от Александра Ивановича тут отставила вазу: Александр Иванович так любил груши 26.

Груши грушами, но не в них была сила.

Сила -- в голосе: в голосе, запевавшем откууда-то; голос был совершенно надорванный, невозможно крикливый и сладкий; и при этом: голос был с недопкстимым акцентом. На заре двадцатого века так петь невозможно; просто как-то бесстыдно; в Европе так не поют. Александру Ивановичу померещилось, что поющий--сладострастный, жгучий брюнет; брюнет -- непременно; у него такая вот впалая грудь, провалившаяся между плеч, и такие вот глаза совершенного таракана; может быть, он чахоточный; и, вероятно, южанин: одессит или даже -- болгарин из Варны (пожалуй, так будет лучше); ходит он в не совсем опрятном белье; пропагандирует что-нибудь, ненавидит деревню. Строя мысли свои о, невидимом исполнителе песенки, Александр Иванович потянулся вторично за грушею.

Между тем Зо Захаровна Флейш ни на минуту от себя не отпускала француза:

-- "Да, да, да: мы переживкем события исторической важности... Всюду бодрость и молодость... Будущий историк напишет... Не верите? Походите на митинги... Послушайте пылкие излияния чувств, погбядите: всюду -- восторг".

Но француз не желал поддерживать разговор.

-- "Pardon, madame, monsier viendra-t-il bientt?"* (*Прошу прощения, мадам, скоро ли придет мосье? (фр.) -- Ред.)

Чтоб не быть свидетелем этого неприятного разговора, почему-то унизившего его национальное чувство,

329

Александр Иванович подошел вплотную к окошку, чуть было не споткнувшись о косматого сенбернара, на полуглодавшего кость.

Дачка окнами выходила на море: темнело, синело.

Повернулся глаз маяка; заморгал огонечек "раз-два-три" -- и потух; полоскался по ветру там темный плащ отдаленного пешехода; еще дальше курчавились гребни; световою крупою порассыпались береговые огни; многоглазое взморье ощетинилось тростником; издали заны-вала сирена. Какой ветер!

-- "Вот вам пепельница..."

Пепельница опустилась под носом Александра Ивановича: но Александр Иванович был обидчивый человек, так что ткнул окурком он в цветочную вазу: ткнул из духа протеста.

-- "А поет-то там, кто?"

Зоя Захаровна сделала жест, из которого явствовало, чро Александр Иванович отстал: недопустимо отстал.

-- "Как? Вы не знаете?.. Да, конечно: не знаете... Ну, так знайте: Шишнарфиев... Вот что значит сидеть бирюком... Шишнарфиев, -- он со всеми нами освоился..."

-- "Где-то фамилию слышал..."

-- "Шишнарфиев замечательно артистичен..."

Зоя Захаровна произнесла эту фразу с видом решительным -- с таким видом, как будто он, Александр Иванович, издавна над артистичностью всем известного, со всеми дружащего обладателя имнеи поставил не-уместнейший вопросительный знак. Но Александр Иванович талантов этого самого господина не намеревался

оспаривать.

Он спросил всего-навсего:

-- "Армянин? Болгарин? Грузин?"

-- "Нет и нет..."

-- "Хорват? Персианин?"

-- "Персранин из Шемахи, чуть было недавно не павший жертвоюр езни в Испагани..." 27

-- "А... младоперс?" 28

-- "Разумеется... Вы не знали?.. Стыдитесь..."

Взгляд сожаления, снисхождения в его сторону, и -- Зоя Захаровна Флейш повернулась к французу.

Александр Иванович, естественно, разговора не слушал: слушал он безнадежно сорванный тенор; деятель младтй Персии пел там страстный цыганский романс и

330

навеивал на душу все какие-то невеселые думы. Между прочим: Александр Иванович вскользь подумал о том, что черты лифа Зои Флейш по справедливости были сняты с лиц самых разнообразных красавиц; нос -- с одной, рот -- с другой, уши -- с третьей красавицы.

Вместе ж взятые, решительно они раздражали. И казалась Зоя Захаровна сшитою из многих красавиц, будучи сама далеко не красива -- ей, ей! Но существеннейшею чертою ее была принадлежность к категории, что называется, жгучих восточных брюнеток.

Трескучая болтовня Зои Захаровны тем не менее долетала и настигала Александра Ивановича:

-- "Это вы о деньгах?"

Молчание.

"Деньги из-за границы -- понадобятся..."

Нетерпеливое движение локтя.

-- "Вашему редактору лучше не приезжать после разгрома организации Т. Т. ..."

Но француз -- ни гу-гу.

-- "Потому что найдены документы".

Если бы Александр Иванович мог подумать о деле, то известие о разгроме Т. Т. могло бы (это скажем мы) сшибить его с ног; но он слушал,-- как деятель младой Первии заливался романсом. Француз этим временем, выведенный из себя так и лезшею к нему Зоей Флейш, осадил:

-- "Je serai bien triste d'avoir manqu l'ocassion de parler monsier" *.(*Мне будет очень грустно не воспользоваться случаем поговорить с господином (фр.). - Ред.)

-- "Все равно: говорите со мною..."

-- "Excusez, dans certains cas je prefre parler personellement!."..** (**Извините меня, в некоторых случаях я предпочитаю говорить лично... (фр.). - Ред.)

В окне бился куст.

Меж ветвями куста было видно, как пенились волны Да раскачивалось парусное судно, вечеровое и синее; тонким слоем резало оно мглу острокрылатыми парусами; на поверхности парусв медленно уплотнялась синеватая ночь.

Казалось, что вовсе стирается парус. К садику в это время побъехал извозчик; тело грузного толстяка, страдающего явно одышкой, неторопливо

331

вываливалось из пролетки; обремененная полудюжиной на веревочках заколебавшихся свертков, неповоротливая рука медлительно как-то стала возиться над кожаным кошельком; из-под мышки над лужею косолапо выпал мешок; налету разрыва
Страница 65 из 102 Следующая страница