Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 67

крет... Вот какой он!.. Но",-- брови ее резко сдвинулись -- "но... в детской запальчивости он способен на все".

Александр Иванович все более убеждался из слов, что особа-то скомпрометирована не на шутку; а он этого, признаться, не знал; этти намеки на что-то теперь принял он к сведению, уплывая взором туда, где сидели они...

Круто как-то на грудь падала узколобая голова; в орбитах глубоко затаиьрсь пытливо сверлящие глазки, перепархивающие от предмета к предмету; чуть вздрагивала и посасывала воздух губа. Многое было в лице: отвращением необоримы млицо стало пред Дудкиным, складываясь в то самое странное целое, уночимое памятью на чердак, чтобы ночью там зашагать, забубукать -- сверлить, посасывать, перепархивать и выдавливать из себя невыразимые смыслы, не существующие нигде.

Он теперь внимательно всматривался в гнетущие и самою природою тяжело построенные черты.

Эта лобная кость...--

Эта лобная кость выдавалась наружу в одном крепком упорстве -- понять: что бы ни было, какою угодно ценою -- понять, или... разлететься на части. Ни ума, ни ярости, ни предательства не выдавала лобная кость; лишь усилие -- без мысли, без чувства: понять... И лобные кости понять не могли; лоб был жалобен: узенький, в поперечных морщинах: казалось, он плачет 30.

Пытилво сверлящие глазки...--

Пытливо сверлящие глазки (приподнять бы им веки) -- стали бы и они... так себе... глазками.

337

И они были грустными.

А посасывающая воздух губа напоминала -- ну, право же!-- губку полуторагодовалого молокососа (только не быьо соски); если б в губы ему настоящую соску, то не былб б удивительно, что губа все посасывает; без соски же это движение придавало лицу прескверный оттеночек.

Ишь ведь -- тоже: играет в солдатики!

Так внимательный разбор чудовищной головы выдавал лишь одно: голова была -- головой недоноска; чей-то хиленький мозг оброс ранее срока жировыми и костяными наростами; и в то время как лобная кость выдавалась чрезмепно наружу надбровными дугами (посмотрите на череп гориллы), в это время под костью, может быть, протекал неприятный процес, называемый в общежитии размягчением мозга.

Сочетание внутренней хилости с носорожьим упорством -- неужели это вот сочетание в Александре Иваровиче и сложило химеру 32, а химера росла -- по ночам: на куске темно-желтых обой усмехалась она настоящим монголом.

Так он думал; в ушах же его затвердилось:

-- "Ванька-Встанька... Кричит по ночам... Выписывает из Нюренберга коробочки... Настоящий ребенок..." И прибавилось от себя:

-- "Расшибает лбом лбы... Занимается вампиризмом... Предаетвя разврату... И -- тащит к погибели..." И опять затвердилось:

-- "Ребенок..."

Но затвердилось только в ушах: Зоя Захаровна уже вышла из комнаты.



НЕ ХОРОШО...



Странное дело!

Доселе в отношении к Александру Ивановичу поведение некой особы искони носило характер лишь одних сплошных обязательств, и обязательств навязчивых; многомесячно, многократно, мпогоразлично разводила особа свой орнамент из лести вокруг Александра Ивановича: лести той хотелось верить.

И лести той верилось.

Он особой гнушался; он к ней чувствовал физиологическое отвращение; более того: Александр

338

Иванович Дудкин убегал от о с о б ы все эти последние дни, переживая мучительный кризис разуверенья во всем. Но особа его настигала повсюду; часто он бросал ей насмешливо слишком ужее откровенные вызовы; вызовы эти принимала особа стоически -- с циническим смехом, если бы он о с о б у спросил, почему этот смех, то особа ответила б:

-- "Это -- по вашему адресу".

Но он знал, что особа хохочет над общим их делом.

Он особе твердил, что программа их партии несостоятельна, отвлеченна, слепа; и она -- соглашалась; он же знал, что в выработке программы особа участвовала; если бы он спросил, не провокация ли замешалась в программу, то особа ответила б:

-- "Нет, и нет: дерзновение..."

Наконец он пытался е е поразить своим мистическим credo, утверждением, что Общественность, Революция -- не категории разума, а божественные Ипостаси вселенной; против мистики ничего не имела особа: слушала со вниманием; и -- даже: старалась понять.

Но понять не могла.

Только -- только: особа стояла пред ним; все протесты его и все крайние выводы принимала с покорным молчанием; трепала его по плечу и тащила в трактирчик; там, за столиком, они тянули коньяк; иногда под бубен машины ему говорила особа:

-- "Что ж? Я -- что: ничего... Я всего лишь подводная лодка; вы у нас -- бионеносец, кораблю большому и плавание..."

Тем не менее она его загнала на чердак: и, загнав наа чердак, там запрятала; броненосец стоял на верфи без команды, без пушек; плавания Александра Ивановича все последние эти недели ограничивались плаванием от трактира к трактиру: можно сказать, что за эти недели протеста Александра Ивановича превратила особа в пропойцу.

Гостеприимно она встречала его; от всех бывших бесед у него осталось одно несомненное впечатление: если бы Александру Ивановичу вдруг понадобилась бы серьезная помощь, эту помощь особа была ему должна оказать; все это подразумевалось само собою, конечно; но услуги, но помощи для себя Александр Иванович боялся.

Лишь сегодня представился случай. .....

339

Аблеухову он дал слово распутать; и распутает он: при помощи, конечно, особы. Роковое смешение обстоятельств Аблеухова бросило просто в какую-то абракадабру; абракадабру он расскажет особе, а особа, он верил, уже сумеет распутать тут все.

Появление его здесь было вызвано только словом, данным им Аблеухову; и вот -- нате же...

Тон особы к нему переменился обидно; это он заметил с первого появления особы на дачке; неузнаваемым стал тон особы к нему,-- неприятным, обидным, натянутым (таким тоном начальники учреждений встречают просителей, таким тоном встречает редактор газеты газетного репортера, собирателя сведений о пожарах и кражах; и такп опечитель говорит с кандидвтом на место учителя в... Сольвычегодске, в Сарепте...).

Вот -- нате же!..

Так: после беседы с французом (француз теперь удалился) особа вопреки всей манере держаться с Александром Ивановичем из кабинета не вышла, а продолжала сидеть -- там, за письменным столиком; и -- обидно так вышло: будто бы его, Александра Ивановича, и нет вовсе тут; будто бы он не знакомый, а -- черт знает что! -- неизвестный проситель, располагающий своим временем. Александр Иванович Дудкин был все же -- Неуловимый; патрийная его кличка гремела в России и за границей; да и, кроме всего: по происхождению был он все же потомственный дворянин, а особа, особа-- гм-гм; появление свое у особы он считал особе за честь...

Темнело: синело.

А в темнеющем всем, в полусумраке кабинетика, пиджаком отвратительно прожелтилась особа; вовсе к столику принагнулась квадратная голова (над спиною виднелся лишь крашеный кок), подставляя широкую мускулистую спину с, должно быть, невымытой шеей; спина как-то выдавилась, подставлялся взору; и подставляясь не так: не прилично, а... как-то... глумливо. И ему отсюда казалось, что насмешливо разнаъальничались оттуда, из полусумерок кабинетика, сутулосогбенные - плечо и спина; и он мысленно их раздел; представилась жмрная кожа, разрезаемая с такою же легкостью, как кожа поросенка под хреном; проползал таракан (видно здесь водтлись они в изобилии); ему стало противно, он -- сплюнул.

340

Вдруг безликой улыбкой повыдавилась меж спиной и затылком жировая шейная скалдка: точно в кресле там засело чудовище; и представилась шея лицом; точно в кресле засело чудовище с безносой, безглазою харею; и представилась шейная складка -- беззубо разшрванным ртом.

Там, на вывернутых ногах, неестественно запрокинулось косолапое чудище -- в полусумерках комнаты, фу, пакость!

Александр Иванович передернул плечом и подставил спине свою спину; он принялся выщипывать усики с независимым видом; он хотел бы представиться оскорбленным, а представился независимым только; он выщипывал усики с таким видом, будто он сам по себе, а спина сама по себе. Ему бы уйти, хлопнув дверью; а уйти невозможно: от этого разговора зависело спокойствие жизни Николая Аполлоновича; и стало быть: уйти, хлопнув дверью, нельзя; и стало быть, он все-таки от особы зависел.

Александр Иванович, сказали мы, подставил спине свою спину; но спина с шейной складкой была все же спиной притягательной; и он на нее повернулся: не повернуться не мог... Тут особа, в свою очередь, повернулась круто на стуле: поглядела в упор наклоненная узколобая голова, напоминая дикого кабана, готового вонзить клык в какого угодно преследователя; повернулась и опять отвернулась. Жест этого поворота красноречиво кричал -- сплошным желанием нанести оскорбление. Но и не только это выразил жест. Должно быть, особа помдетила кое-что в устремленном ей в спину взоре, потому что взгляд моргающих глазок язвительно выразил:

"Э, э, э... Так-то вы, батенька?.."

Александр Иванович сжал в кармане кулак. И опять отвернулся.

Часы тикали. Александр Иванович крякнул два раза, чтобы слуха особы коснулось его нетерпение (надо было и себя отстоять, и не слишком обидеть особы; обидь он особу, Николай Аполлонович от обиды той ведь мог потерпеть))... Но кряхтенье Александра Ивановича вышло робеющей спазмой приготовишки перед школьным учителем. Что такое случилось с ним? Откуда возникла та робость? Особы он не боялся ничуть: он боялся галлюцинации, возникающей там, на обоях,-- не особы же...

341

Особа писать продолжала.

Александр Иванович крякнул еще. И еще. На этот раз особа отозвалась.

"Повремените..."

Что за тон? Что за сухость?

Наконец особа привстала и повернулась; грузная ладонь описала в воздухе пригласительный жест:

-- "Пожалуйте..."

Александр Иванович как-то весь растерялся; гнев его, перешедший все грани, выразился в суетливом забвении общеупотребительных слов: Страница 67 из 102 Следующая страница