Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 68

r>
-- "Я... видите ли... пришел..."

-- "?"

-- "Как вы знаете, или впрочем... Что за черт!.." -- И вдруг коротко так отрезал он:

-- "Дело есть..."

Но особа, откинувшись в кремло (он ее готов был без жалости придушить в этом кресле), с уничтожающим видом пробарабанила по столу обкусанным пальцем; и -- глухо бубукнуоа:

-- "Должен прелупредить вас... Времени у меня нет сегодня, чтоб слушать пространные разъяснения. А потому..."

Каково!

-- "Потому я пиосил бы вас, мой милейший, выражаться точнее и кратче..."

И в кадык вдавив подбородок, особа уставилась в окна; и пустое от света пространство оттуда кидало шелестящие горсточки своего листопада.

-- "А скажите, с какой поры у вас этот... такой тон",-- вырвалось у Александра Ивановича не иронически только, а как-то даже растерянно.

Но особа опять его перебила: перебила неприятнейшим образом:

-- "Ну те-с?"

И скрестила руки у себя на груди.

"Дело мое..."-- и запнулся...

"Ну те-с..."

"Стало большой важности..."

Но особа в третий раз перебила:

"Степень важности мы обсудим потом".

И прищурила глазки.

Александр Иванович Дудкин, непонятным образом растерявшись, покраснел и почувствовал, что больше

342

не выдавить фразы. Александр Иванович молчал.

Молчала особа.

В окна бил листопад: красные листья, ударяясь о стекла облетая, шушукались; там суки -- сухие скелеты -- образовали черновато-туманную сеть; был на улице ветер: черноватая сеть начинала качаться; черноватая сеть начинала гудеть. Бестолково, беспомощно, путаясь в выражениях, Александр Иванович излагал аблеухов-ский инцидент. Но по мере того, как он вдохноялялся рассказом, преодолевая ухабы в построении своей речи, суше, суровее становилась особа: бесстрастнее выступал и потом разгладился лоб; пухлые губки перестали посасывать; а в том месте рассказа, где выступил провокатор Морковин, особа значительно вскинула брови и дернула носом: точно она до этого места все старалась действовать на совесть рассказчика, будто с этого места рассказчик стал и вовсе бессовестным, так что все пределы терпимости, на какие способна о с о б а, в этом месте перейдены; и терпение ее -- окончательно лопнуло:

"А?.. Видите?.. А вы говорили?.."

Александр Иванович вздрогнул.

-- "А что такое я говорил?"

-- "Ничего: продолжайте..."

Александр Иваныч вскричал в совершенном отчаяньи:

-- "Да я все сказал! Что же еще мне прибавить!"

И в кадык вдавив подбородок, особа потупилась, покраснела, вздохнула, укоризненно впилась в Александра Ивановича теперь неморгающим взглядом (азгляд был грустный); и -- прошептала чуть-чуть:

-- "Нехорошо... Очень, очень нехорошо..._Как вам не стыдно!.."

В смежной комнате появилась Зоя Захаровна с лампою; прислуга, Маланья, накрывала на стол: и ставились рюмочки; господин Шишнарфиев появился в столовой; рмссыпался мелким бисером его тнеорок, но весь этот бисер давил... акцент младоперса; сам Шишнарфиев был от взора укрыт цветочною вазою; все то Александр Иванович подметил издалека, и -- будто сквозь сон.

Александр Иванович чувствовал трепетание в сердце; и -- ужас; при словах "как вам не стыдно" он слышал, как яркий румянец заливал его щеки; явная угроза в словах страшного собеседника притаиоась губительно; Александр Иванович невольно заерзал на стуле, припоминая какую-то им не совершенную вовсе вину.

343

Странно: он не осмелился переспрашивать, что значит скрытая в тоне особы угроза и что значит по его адресу "стыдно ". "С т ы д н о" это он так-таки проглотил.

-- "Что же мне передать Аблеухову относительно провокаторской этой записки?"

Тут лобные кости приблизились к его лбу:

-- "Какой такой пррвокаторской? Не провокаторской вовсе... Должен вас охладить. Письмо к Аблеухову написано мною самим".

Эта тирада произнеслась с достоинством, превозмогшим и гнев, и упрек, и обиду; с достоинствлм, превозмогшим себя и теперь снизошедшим до... уничижающей кротости.

-- "Как? Письмо написано вами?"

-- "И шло -- через вас: помните?.. Или забыли?"

Слова "з а б ы л и" особа произнесла с таким видом, как будто бы Александр Иванович все это прекрасно сам знал, но для чего-то прикидывался незнающим; вообще особа явно ему давала понять, что теперь она собирается с его притворством играть, как с мышкою кошка...

-- "Помните: это письмо передал я вам, там -- в трактирчике..."

-- "Но я его передал, уверяю вас, не Аблеухову, а Варваре Евграфовне..."

-- "Полноте, Александр Иванович, полноте, батенька: ну, чего нам, своим людям, хитрить: письмо нашло адресата... А остальное -- увертки..."

-- "И вы -- автор письма?"

Сердце Александра Ивановича так трепетало, так билось, и казалось, что -- выбьется; точно бк, замычало; и -- побежало вперед.

А особа значительно стукнула по столу пальцем, сменяя свой вид равнодушия на гранитную твердость, особа вскричала:

-- "Что же вас удивляет тут?.. Что письмо Аблеухову написано мною?.."

-- "Конечно..."

-- "Извините меня, но я сксзал бы, что изумление ваше граничит уже с откровенным приьворством..."

Из-за вазы, оттуда, выставился черный профиль Шишнарфиева; Зоя Захаровна профилю зашептала, а профиль кивал головой; и потом уставился на Александра

344

Ивановича. Но Алексадр Иыанович ничего не видал. Он только воскликнул, кидаясь к о с о б е:

__ "Или я сошел с ума, или -- вы!.."

Особа ему подмигнула:

_ "Ну те-ка?"

Вид же ее говорил:

-- "Э, э, э, батенька: давеча я видел, как ты посматривал... Думаешь, что со мной эдак можно?.."

Нечто произошло: бодро, как-то веснло даже, как-то даже с придурковатым задором особа прищелкнула языком, будто хотела воскликнуть:

-- "Батенька, да подлость-то, право, с тобою -- только стобой: не со мной..."

Но она сказала лишь:

-- "А?... А?.."

Потом, сделавши вид, что свой сардонический хохот она с трудом подавила, строго, внушительно, снисходительно положила особа свою тяжелую руку на плечо к Александру Ивановичу. Задумалась и прибавила:

-- "Нехорошо... Очень, очень нехорошо..."

И то самое, странное, гнетцщее и знакомое состояние охватило Александра Ивановича: состояние гибели пред куском темно-желтых обой, на которых -- вот-вот -- появится роковое. Александр Иванович тут почувствовал за собой незнаемую вину; посмотрел, и будто бы облако понависло над ним, окуривая его из того направления, где сидела особа, и выкуриваясл из особы.

А омоба уставилась на него узколобою головой; все сидела и все повторяла:

-- "Нехорошо..."

Наступило тягостное молчание.

-- "Впрочем, конечно, соответствующих данных я все еще подожду; нельзя же без данных... А впрочем: обвинение -- тяжкое; обвинение, скажу прямо вам, столь тяжко, что..."-- тут особа вздохнула.

-- "Но какие же данны?е"

-- "Вас лично пока не хочу я судить... Мы в партии Действуем, как вы знаете, на основании фактов... А факты, а факты..."

-- "Да какие же факты?"

-- "Факты о вас собираются..."

Этого не хватало лишь!

Вставши с кресла, особа обрезала кончик гаванской сигары, двусмысленно замымыкала песенку; непроницаемо она замкнулась теперь в 345

свое благодушие; прошагала в столовую, дружелюбно хватила Шишнарфиева по плечу.

Крикнула по направлению к кухне, откуда потягивало таким вкусным жаркоем.

-- "Смерть как хочется есть..." Оглядела стол и заметила:

-- "Наливочки бы..."

Потом прошагала обратно она в кабинетик.

...............................................................

-- "Ваши сидения в дворницкой... Ваша дружба с домовой полицией, с дворником... Наконец: попойки ваши с участковым писцом Воронковым..."

И на вопросительный, недоумевающий взгляд -- взгляд, полный ужаса -- Липпанченко, то есть особа, продолжала язвительный, многосмысленный шепот, полагая ладонь на плечо к Александру Ивановичу.

-- "Будто сами не знаете? Строите удивленные взоры? Не знаете, кто такой Воронков?"

-- "Кто такой Воронков? Воронков?!.. Позвольте... да что ж из этого... Что ж тут такого?.."

Но особа, Липпанченко, хохотала, схватясь за бока:

-- "Не знаете?.."

-- "Я не утверждаю этого: знаю..."

-- "Прелестно!.."

-- "Воронков -- писец из участка: посещает домового дворника Матвея Моржова..."

-- "С сыщиком изволите выдеться, с сыщиком изволите распивать, как не знаю кто, как последний шпичишко..."

-- "Позвольте!.."

-- "Ни слова, ни слова",--замахала особа, видя попытку Александра Ивановича, перепуганного не на шутку, что-то такое сказать.

-- "Повторяю: факи вашего явного участия в провокации не установлен еще, но... предупреждаю -- предупреждаю по дружбе: Александр Иванович, родной мой, вы затеяли что-то неладное..."

-- "Я?"

-- "Отступите: не поздно..."

Нам гновение Алексапдру Ивановичу представилось явно, что слова "отступите, не поздно" есть своего рода условие некой особы: не настаивать на разъяснении инцидента с Николаем Аполлоновичем;

346

показалось еще кое-что -- о с о б а-т о (вспомнил он) и сама была чем-то крупно ославлена; что-то такое случилось тут -- было явно: давешние намеки Зои Захаровны Флейш -- о чем же еще!

Но едва это Александр Иванович подумал и, подумав, приободрился немного, как знакомое, зловещее выражение той самой галлюцинации -- мимолетно скользнуло на лице толстяка; и лобные кости напружились в одном крепком упорстве -- сломать его волю: во что бы ни стало, какою угодно ценою -- сломать, или... разлететься на части.

И лобные кости сломали.

Александр Иванович как-то сонно и угнетенно поник, а особа, мстящая за только что бывшее мгновение противления своей воле, уже опять наступала; квадратная голова наклонилась так низко.

Глазки -- глазки хотели сказать:

"Э, э,
Страница 68 из 102 Следующая страница