Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 69

э, батенька... Да ты вот как?"

И слюною брызгался рот:

-- "Не прикидывайтесь таким простаком..."

-- "Я не прикидываюсь..."

-- "Весь Петербург это знает..."

-- "Что знает?"

-- "О провале Т... Т..."

-- "Как?!"

-- "Да, да..."

Если бы особа хотела сознательно отвлечь мысль Александра Ивановича от могущего произойти в нем открытия подлинных мотивов поведения особы, то она соврршенно успела, потому что известие о провале Т... Т... поразило, как громом, слабого Александра Ивановича:

-- "Господ Иисусе Христе!.."

-- "Иисусе Христе!" -- издевалась особа.-- "Это ж вам известно прежде всех нас... До показания экспертов допустим, что так это... Только: не усугубляйте же на себя подозрений: и ни слова об Аблеухове".

Должно быть, у Александра Ивановича в ту минуту выл крайне идиотический вид, потому что особа продолжала все хохотать и дразнила черным оскалом широко раскрытого рта: тем же самым оскалом из мясной глядит на нас кровавая звериная туша с ободранной кожею.

347

-- "Не прикидывайтесь, родной мой, будто роль Аблеухова неизвестна вам; и будто вам неизвестны причины, которые и заставили меня казнить Аблеухова данным ему поручением; будто вам неизвестно, как этот паскудный паршивец разыграл свою роль: роль, заметьте разыграна ловко; и расчетец был праавильный,-- расчетец на сантиментальности эти, слюнтяйство, наприме,р в роде вашего",-- смягчилась особа: признанием, что и Александр Иваныч страдает -- слюнтяйством она великодушно снимала с Александра Ивановича взведенное за минуту пред тем обвинение; верно, вот отчего при слове "слюнтяйство" что-то свалилось с души Александра Иваныча; он уже глухо-глухо старался уверить себя, что относительно особы -- ошибся он.

-- "Да расчетец был правильный: благородный де сын ненавидит отца, собирается де отца укокошить, а тем временем шныряет среди нас с рефератиками и прочею белибердою; собирает бумажки, а когда накопляется у него коллекция этих бумажек, то коллекцию эту он -- преподносит папаше... А у всех у вас к гадине этой какое-то неизъяснимое тяготение..."

-- "Да ведь он, Николай Степаныч, он -- плакал..."

-- "Что же, слезы васу дивили... Чудак же вы: слезы -- это обычное состояние интеллигентного сыщика; интеллигентный же сыщик, когда расплачется, то думает, что расплакался искренне: и, пожалуй, даже он жалеет, что -- сыщик; только нам от этих интеллигенческих слез нисколько не легче... И вы, Александр Иванович,-- тоже вот плачете... Я вовсе не хочу сказать, что и вы виноваты" (неправда: только что особа твердила тут о вине; и эта неправда на мгновение ужаснула Александра Ивановича; подсознательно в душе его, как молния, сверкнуло одно: "Совершается торг: мне предлагается поверить отвратительной клеввете, или, точнее, не веря, с клеветою этою согласиться ценой снятия клеветы с меня самого..." Все это сверкнуло за порогом сознания, потому что ужасную правду заперли за этот порог над глазами склоненные лобные кости особы и гнетущая атмосфера грозы, и блеск маленьких глазок с их "э, э, -- батенька"... И он думал, что начинает он клевете этой верить).

-- "Вы, уверен я, вы, Александр Иваныч, чисты, но -- что касается Аблеухоыа: тут вот, в этом вот ящике

348

у меня на храненье досье: я представлю впоследствии досье на суд партии". Тут особа отчаянно затопталась по кабинетику -- из угла в угол -- и забила кшсолапо ладонью в пепекрахмаленную свою грудь. В тоне же послышалось неподдельное огорчение, отчаяние -- просто какое-то благородство (видно, торг заключен был удачно).

_ "Впоследствии-то меня, верьте, поймут: теперь положение меня вынуждает стремительно вырвать с корнем заразу... Да... я действую, как диктатор, единственной волею... Но -- верьте мне -- жалко: жалко было подписывать ему приговор, но... гибнут десятки... из-за вашего... сенаторского сынка: гибнут десятки!.. И Пеппович, и Пепп уже арестованы... Вспомните,сами вы когда-то едва не погибли (Александр Иваныч подумал, что он-то -- погиб уже)... Кабы не я... Якутскую область-ка вспомните!.. А вы заступаетесь, соболезнуете... Плачьте же, плачьте! Есть о чеи плакать: гибнут десятки!!!.."

Тут особа вскинула быстрыми глазками и вышла из кабинетика.

Стемнело: была чернота.

...............................................................

Темнота напала; и встала она между всеми предметами комнаты; столики, шкафы, кресла -- все ушло в глубокую темноту; в темноте посиживал Александр Иванович -- один-одинешенек; темнота вошла в его душу: он -- плакал.

Александр Иванович припомнил все оттенки речи особы и нашел все эти оттенки оттенками искренними; особа, наверное, не лгала; а подозрения, ненависть -- все это могло найти объяснение в том болезненном состоянии Александра Ивановича: какой-нибудь случайный полуночный кошмар, в котором главную роль играла особа, мог случайно связаться каким-нибудь случайным двусмысленным выраженьем особы; и пища для дущевной болезни на почве алкоголизма готова; гсллюцинация же монгола и бессмысленный в ночи им слышанный шепот: "Енфраншиш" -- все это докончило остальное. Ну, что такое монгол на стене? Бред. И пресловутое слово.

"Енфраншиш, енфраншиш..." -- что такое?

Абракадабра, ассоциация звуков -- не более.

Правда, к некой особе питал он и прежде недобрые чувства; но правда и то: особе был он обязан -- особа его выручала; отвращение, ужас 349

были ничем не оправданы, разве что... бредом: пятнрм на обоях.

Э, да болен он, болен.

Темнота нападала: напала, обстала; с какой-то серьезною грозностью выступали -- стол, кресло, шкаф; темнота вошла в его душу -- он плакал: нравственный облик Николая Аполлоновича встал теперь впервые в своем истинном свете. Как он мог его не понять?

Вспомнилась первая встреча с ним (Николай Аполлонович у общих знакомых тогда читал рефератик, в котором ниспровергались все ценности): впечатление вышло не из приятных; и -- далее: Николай Аполлонович, правду скаазть, выказывал особое любопытство ко всем партийным секретам; с рассеянным видом мешковатого выродка во все тыкал нос: ведь рассеянность эта могла и быть напускной. Александр Иваныч подумал: провокатор высшего типа уж конечно бы мог обладать наружностью Аблеухова -- этим грустно-задумчивым видом (избегающим взора ответного) и лягушечьим выражением этих растянутых губ; Александр Иванович медленно убеждался: Николай Аполлонович во всем этом деле повел себя странно; и гибли -- десятки...

По мере того, как он уверял себя в причастности Аблеухова в деле провала Т. Т., грозовое, гнетущее чувство, овладевавшее им в беседе с особою, пропадало; что-то легкое, почти беззаботное вошло в его душу. Александр Иванович издавна почему-то особенно ненавидел сенатора: Аполлон Аполлонович внушал ему особое отвращение, подобное отвращению, которое нам внушает фаланга или даже тарантул 33; Николая же Аполлоновича он временами любил; тпеерь же сенаторский сын для него объединился с сенатором в одном приступее отвращения и в желании тарантуловое это отродье -- искоренить, истребить.

-- "О, погань!.. Гибнут десятки... О, погань..."

Лучше даже мокрицы, кусок темно-желтых обой, лучше даже особа: в особе есть по крайней мере хоть величие ненависти; с осоьою можно все же слиться в желании -- истребить пауков:

-- "О, погань!.."

Через комнату от неог гостеприимно уже поблескивал столик; на столике были уставлены вкусности: колбаса, сиг и холодные телячьи

350

котлеты; издали доносилось довольное гымкание вконец уставшей особы да Шишнарфиева; этот последний прощался; наконец он ушел.

Скоро в комнату ввалилась особа, подошла к Александру Ивановичу, положила тяжелую на его плечи ладонь:

__ "Так-то! Лучше нам не ругаться, Александр Иванович; если свои будут в ссоре, так... как же иначе?.."

...............................................................

-- "Ну, пойдемте же кушать... Откушайте с нами... Только давайте за ужином об этом всем уж ни слова... Все это невесело... Да и Зое Захаровне это нечего знать: устала она у меня... Да и я порядком устал... Все мы порядком устали... И все это -- нервы... Мы с вами нервные люди... Ну -- ужинать, ужинать..."

Гостеприимно поблескивал столик.



ОПЯТЬ ПЕЧАЛЬНЫЙ И ГРУСТНЫЙ



Александр Иванович звонился множество раз.

Александр Иванович звонился у ворот своего сурового дома; дворник не отворял ему; за воротами на звонок лишь ответствовал лаем пес; издали одиноко подал гольс на полночь полуночный петух; и -- замер. Восемнадцатая линия убегала -- туда: в глубину, в пустоту.

Пустота.

Александр Иванович испытывал нечто, подобное удовольствию, в самом деле: отсрочивался его приход в сих плачевных стенах; в сих плачевных стенах раздавались всю ночь шорохи, трески и писки.

Наконец -- и что главное: надо было осилить во мраке двенадцать холодных ступенек; повернувшись, отсчитать снова ровное их число.

Это делал Александр Иваныч четырежды.

Итого -- девяносто шесть каменных, гулких ступеней; Далре: надо было стоять перед войлочной дверью; надо было со страхом вложить полуржавый в скважину ключ. Спичку рискованно было зажечь в этом мраке киомешном; спичечный огонек мог осветить неожиданно самую разеообразную дрянь; вроде мыши; и еще кой-чего...

Так подумал Алексаандр Иванович.

Поэтомуу-то все медлил он под воротами своего сурового дома.

351

И -- ну вот...--

-- Кто-то печальный и длинный, кого Александр Иванович не раз видывал у Невы, опять показал ся в глубине восеинадцатой линии. На этот раз тихо вступил он в светлый круг фонаря; но казалось что светлый свет золотйо грустно заструился от чела, от его костенеющих пальцев...--

-- Так неведомый друг показслся и нынешний раз.

Александр Иванович вспомнил, как однажды окликнула милого обитателя восемнадцатой линии прохожая старушонка в соломенной шляпе чепцом с лиловыми лентами.

Мишей она его
Страница 69 из 102 Следующая страница