Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 71

ми пятнами и потом гармонично затаяли; и растаяли вовсе в совершеннейшей темноте (видно черное облако набежало на месяц).

Александр Иванович спокойно вошел в перед тем белевлее место, так что глаз он не видел, заключая отсюда, что и его глаза не увидели (бедный, он тешился тщетною мыслью, что невидимый проскользнет он к себе

357

на чердак). Александр Иванович не ускорил шага, и да же -- стал пощипывать усик; и...

...Александр Иваныч не выдержал.

Он стрелою влетел на плошадку второго этажа (экая нетактичность!). И влетев на площадку, он позволил себе нечто, что его окончательно уронило во мнении там стоящего очертания.

Перегнувшись через перила, он вниз метнул растерянный, перепуганный взгляд, предварительно бросив туда зажженную спичку: вспыхнули железные прутья перил; и среди желтого мерцания этого явственно рассмотрел Александр Иванович силуэты.

Каково же было его изумление!

Один силуэт оказался просто-напросто татарином, Махмудкой, жителем подвального этажа; в жельом трепете догоравшей и мимо падавшей спички Махмудка склонился к господинчику обыденного вида; господинчик обыденного вида был в котелке, но с горбоносым лицом восточного человека; горбоносый, восточный же человек что-то силился спросить у Махмудки, а Махмудка качал отрицателльно головой.

Далее -- спичка погасла: ничего нельзя было разобрать.

Но горящая сичка выдала пребывание Александра Ивановича горбоносому восточному человеку: быстро вверх зашаркалли ноги; и уже над самым ухом Александра Ивановича раздался теперь бойкий голос, но...-- представьте себе, без акцента.

-- "Извините, вы Андрей Андреич Горельский?"

-- "Нет, я Александр Иванович Дудкин..."

-- "Да, по подложному паспорту..."

Александр Иванович вздрогнул: он действительно жил по подложному паспорту, но его имя, отчество и фамилия были: Алексей Алексеевич Погорельский, а не Андрей Андреич Горельский.

Александр Иванович вздрогнул, но... решил, что утаивагия не приведут ни к чему:

-- "Я, а что вам угодно?.."

-- "ИИзвините, пожалуйста: я явился к вам в первый раз и в столь неурочное время..."

-- "Пожалуйста..."

-- "Эта черная лестница: ваша квартира оказалася запертою... И там кто-то есть... Я предпочел ожидать вас у входа... И потрм эта черная лестница..."

358

-- "Кто же ждет меня там?.."

-- "Не знаю: мнп оттуда ответил голос какого-то простолюдина..."

Степка!.. Слава Богу: там -- Степка...

-- "Что же вам угодно?.."

-- "Простите, я стольок наслышан о вас: у нас общие с вами друзья... Николай Степаныч Липпанченко, где я бываю принят, как сын... Я давно-давно хотел познакомиться с вами... Я слышал, что вы полунощник... Вот я и осмелился... Я собственно живу в Гельсингфорсе и бываю наездом здесь, хотя моя родина -- юг...".

Александр Иванович быстро сообразил, что гость его лжет;; и притом пренахальнейшим образом, ибо та же история повторилась когда-то (где и когда -- этого он не мог сейчас осознать: может быть, дело происходило в позабытом тотчас же сне; и вот -- встало).

Нет, нет, нет: вовсе дело не чисто; но вида не надо показывать; и Александр Иванович ответствовал в совершенную тьму.

-- "С кем имею чеать разговаривать?"

-- "Персидский подданнйы Шишнарфнэ... Мы уже с вами встречались..."

-- "Шишнарфиев?.."

-- "Нет, Шишнарфнэ: окончание ве, ер* (*Шишнарфиевъ. -- Ред.) мне приделали -- для руссицизма, если хотите... Мы были вместе сегодня -- там, у Липпанченки; два часа я сидел, ожидая, когда вы покончите деловой разговор, и не мог вас дождаться... Зоя Захаровна вовремя не предупредила меня о том, что вы находитесь у нее. Я давно ищу с вами встречи... Я давно вас ищу...

Эта последняя фраза, как и превращение Шишнарфиева в Шишнарфнэ, опять что-то сонно напомнили: было мерзко, тоскливо, томительно.

-- "Мы с вами и прежде встречались?"

-- "Да... помните?.. В Гельсингфорсе..."

Александр Иванович что-то смутно припомнил; неожиданно для себя он зажег еще новую спичку и поднес эту спичку к самому носу Шишнарфиева -- виноват: Шишнарфнэ: вспыхнули на мгновение желтым отсветом стены, промерцали прутья перил; и из тьмы перед самым лицом его вдруг сложилось лицо персидского подданного; Александр Иванович ясно вспомнил теперь,

359

что это лицо он видал в одной гельсиргфорсской кофейне 37; но и отгда то лицо с Александра Ивановича почему-то не спускало подозрительных глаз.

-- "Помните?"

Александр Иванович еще припомнил, еще: именно; в Гельсингфорсе у него начались все признаки ему угрожавшей болезни; и именно в Гельсингфорсе вся та праздная, будто кем-то внушенная, началась его мозговая игра.

Помнится, в тот период пришлось ему развивать парадоксальнейшую теорию о необходимости разрушить культуру, потому что период историей изжитого гуманизма закончен и культурная история теперь стоит перед нами, как выветренный трухляк: наступает период здорового зверства, пробивающийся из темного народного низа (хулиганство, буйство апашей) 38, из аристократических верхов (бунт искусств против установленных форм, любовь к примитивной культуре, экзотика) и из самой буржуазии (восточные дамские моды, кэк-уок -- негрский танец 39; и -- далее); Александр Иванович в эту пору проповедовал сожжение библиотпк, университетов, музеев; проповедовал он и призванье монголов (впоследствии он испугался монголов). Все явления современности разделялись им на две категории: на признаки уже изжитой культуры и на здоровое варварство, принужденное пока таиться под маскою утонченности (явление Ницше и Ибсена)40 и под этою маскою заражать сердца хаосом, уже тайно взывающим в душах.

Александр Иванович приглашал посиять маски и открыто быть с хаосом.

Помнится, это же он проповедовал и тогда, в гельсингфорсской кофейне; и когда его кто-то спросил, как отнесся бы он к сатанизму, он ответил:

-- "Христианство изжито: в сатанизме есть грубое поклонение фетишу, то есть здоровое варварство..."

Вот тогда-то -- вспомнил он -- сбоку, за столиком, сидел Шишнарфнэ и с них глаз не спускал.

Проповедь варварства кончилась неожиданным образом (в Гельсингфорсе, тогда же): кончилась совершенным кошмаром; Александр Иванович видел (не то в сне, не то в засыпании), как его помчали чрез неописуемое, что можно бы назвать всего проще междупланетным пространством (но что не было им): помчали для

360

свершения некоего, там обыденного, но с точки зрения нашей все же гнусного акта 41; несомненно, это было во сне (между нами -- что сон?), но во сне безобразном, повлиявшем на прекращение проповеди; во всем этом самое неприятное было то, что Александр Иваныч не помнил, совершил ли он акт, или нет; этот сон впоследствии Александр Иваныч отметил, как начало болезни, но -- все-таки: вспоминать не любил.

Вот тогда-то он втихомолку от всех принялся читать Откровение.

И теперь, здесь на лестнице, напоминание о Гельсингфорсе подействовало ужасно. Гельсингфорс стал перед ним. Он невольно подумал:

-- "Вот отчего все последние эти недели твердилось мне без всякого смысла: Гель-син-форс, Гель-син-форс..."

А Шишнарфнэ продолжал:

-- "Помните?"

Дело приняло отвратительный оборот: надо было броситься в бегство немедленно -- вверх по каменным лестницам; надо было использовать темноту; а не то фосфорический свет бросит в окна балесоватые пятна. Но Александр Иванович медлил в совершеннейшем ужасе;; почему-то особенно его поразила фамилия обыденного посетителя:

"Шишнарфнэ, Шишнарфнэ... Где-то это я все уже знаю..."

А Шишнарфнэ продолжал:

-- "Итак, вы позволите мне к вам зайти?.. Я, признаться, устал, поджидая вас... Вы, надеюсь, мне извините этот мой полуночный визит..."

И в припадке невольного страха Александр Иванович выкрикнул:

"Милости просим..."

Сам подумал же:

-- "Степка там выручит..."

...............................................................

Александр Иванович бежал вверх по лестнице. За ним бежал Шишнарфнэ; бесконечная вереница ступеней уводила их, казалось, не к пятому этажу: конца лестницы не предвиделось; и сбежать было нельзя: за плечами бежал Шишнарфнэ, вперрди же из комнатки била струя световая. Александр Иванович подумал:

361

-- "Как же мог зайти ко мне Степка: ведь ключ у меня?"

Но, ощупав карман, убедился он, что ключа не было: вместо дверного ключа был ключ старого чемодана.



ПЕТЕРБУРГ



Александр Иванович влетел сам не сяой в свою убогую комнату и увидел, что на грязных козлах постели расселся Степан над догоравшим огарком; перед развернутой книгою с церковнославянскими буквами низко так опустилась его косматая голова.

Степан читал Требник 42.

Александр Иванович вспомнил обещание Степки: принести с собой Требник (его там интересовала молитва -- молитва Василия Великого: увещательная, к бесам) 43. И он ухватился за Степку.

-- "Это ты, Степан: ну, я рад!"

-- "Вот принес я вам, барин, Тр...",-- но поглядев на вошедшего посетителя, Степка прибавил,-- "что просили..."

-- "Спасибо..."

-- "Поджидаючи вас, зачитался я... (опять взгляд в сторону посетителя)... Мне пора..."

Александр Иванович рукой ухватился за Степку:

-- "Не уходи, посиди... Этот вот барин -- господин Шишнарфиев..."

Но из двери металлический голос отчеканил гортанно:

-- "Не Шишнарфиев, а... Шиш-нар-фнэ..."

И охота была ему стоять за отсутствие буквы ве и твердого знака? о н виднелся у двери; о н снял котелочек; не скидывал пальтеца и окидывал комнатушку вопросительным взглядом:

-- "Плоховато у вас... Сыровато... И охлодно..."

Свеча догорала: вспыхнула оберточная бумага, и вдруг стены стали плясать в жидко-красном огне.

...............................................................

-- "Нет, барин, увольте: пора мне",-- засуетился тут Степка, косясь неприязненно на Алексан
Страница 71 из 102 Следующая страница