Андрей Белый. ПЕТЕРБУРГ Страница 72

дра Ивановича и вовсе не глядя на гостя,-- "увольте -- до другого уж разу".

Он взял с собой Требник.

Под пристальным взглядом Степана Александр Иванович свои глаза

362

опустил: пристальный взгляд, показалось ему, есть взгляд осудительный. И как быть -- со Степаном? Что-то такое ему сказать хотелось -- Степану; Степана он оскорбил; Степан не простит; и, казалось, Степан теперь думает:

-- "Нет, барин, коли уж эдакие к вам повадились, тут уж нечего делать; и не к чему Требник... Эдакие не ко всякому вхожи; а к кому они вхожи, тот -- поля их ягода..."

Стало быть, стало быть, если полагает Степан,-- посетитель-то: и есть подозрительный... А тогда, как же быть, ему, одному -- без Степсна:

-- "Степан, оставайся".

Но Степан отмахнулся не без оттенка гадливости: как будто боялся и он, что к нему это может пристать:

"Это ведь к вам они: не ко мне..."

А в душе отдалось:

-- "Это вас они ищут..."

За Степаном захлопнулась двеоь. Александр Иванович хотел ему крикнуть вдогонку, чтоб оставил он Требник-то, да... устыдился. Вдруг он да и скажет компро-метантное для вольнодумца словечко-то "Требник": но -- Александр Иванович дал себе заранее слово: не ужасаться чрезмерно, потому что события, какие с ним могли с уходом Степана быть -- галлюцинация слуха и галлюцинация зрения. Пламена, кровавые светочи, проплясав, умирали на стенах; прогорела бумага: пламенек свечи угасал; все -- мертвенно зеленело...

...............................................................

На покрытых одеялишком козлах жестом руки попросил посетителя он усесться у столикка; сам же стал он в дверях, чтоб при случае оказаться на лестнице и на ключ припереть посетителя, самому же мелкою дробью скатиться по всем девяноста шести ступеням.

Посетитель, опершись на подоконник, закуривал папироску и тараторил; черный контур его прочертился на светящемся фоне зеленых заокопных пространств (там бежала луна в облаках)...

-- "Вижу я, что попал к вам не вовремя..., что, по-видимому, вас беспокою..."

-- "Ничего, очень рад",-- неубедительно успокаивал гостя Александр Иванович Дудкин, сам нуждаясь в Успокоении и осмотрительно пробуя за спину заложенною рукою, заперта или незаперта дверь.

363

-- "Но... я так собирался к вам, так искал вас повсюду, что когда случайно не встретились мы у Зои Захаровны Флейш, я попросил ее дать ваш адрес; и от нее, от Зои Захаровны, я -- прямо к вам: поджидать... Тем более, что завтра я чуть свет уезжаю".

-- "Уезжаете?"-- переспросил Александр Иванович, потому что ему показалось: слова посетителя раздвоились в нем: и внешнее ухо восприняло "я чуть свет уезжаю"; другое ж какое-то ухо восприняло явственно, так восприняло:

-- "Я днем уезжаю, приезжаю же с сумерками..." Но он не настаивал, продожая воспринимать бьющие в уши слова, как они раздавались, а не как отзывались.

-- "Да, уезжаю в Финляндию, в Швецию... Там -- я живу; впрочем, родина моя -- Шемаха; а я обитаю в Финляндии: климат Петербурга, признаюсь, и мне вреден..."

Отдалось, раздвоилось в сознании это "и мне". Петербургский климат всем вреден; можно было бы "и мне" не подчеркивать вовсе.

-- "Да",-- машинально ответствовал Александр Иванович.-- "Петербург стоит на болоте..."

Черный контур на фоне зеленых заоконных пространств (там бежала луна в облаках) тут как с места сорвется, и -- пошел он писать совершенную ахинею.

-- "Да, да, да... Для Русской Империи Петербург -- характернейший пунктик... Возьмите географическую карту... Но о том, что столичный наш город, весьма украшенный памятниками, принадлежит и к стране загробного мира..."

-- "О, о, о!"-- подумал Александр Иванович:-- "надо ухо теперь держать по ветру, чтобы вовремя упсеть убежать..."

Сам же он возразил:

-- "Вы говорите столичный наш город. .. Да не ваш же: столичный ваш город не Петербург -- Тегеран... Вам, как восточному человеку, климатические условия нашей столицы..."

-- "Я космополит: я ведь был и в Париже, и в Лондоне... Да -- о чем я: о том, что столичный наш город",-- продолжал черный контур,-- "принадлежит к стране загробного мира,-- говорить об этом не принято как-то при составлении географических карт, путеводителей,

364

указателей; красноречиво помалкивает тут сам почтенный Бедекер 44; скромный провинциал, вовремя не осведомленный об этом, попадает в лужу уже на Николаевском или даже на Варшавском вокзале; он считается с явною администрацией Петербурга: теневого паспорта у него нет".

-- "То есть как это?"

_ "Да так, очень просто: отправляясь в страну папуасов, я знаю, что в стране папуасов ждет меня папуас: Карл Бедекер заблаговременно предупреждает меня о сем печальном явлении природы; но что было бы со мною, скажите, если бы по дороге в Кирсанов 45 повстречался бы я со становищем чнрномазой папуасской орды, что, впрочем, скоро будет во Франции, ибо Франция под шумок вооружает черные орды и введет их в Европу 46 -- увидите: впрочем, это вам на руку -- вашей теории озеврения и ниспровержения культуры: помните?.. В гельсингфорсской кофейне я вас слушал с сочувствием".

Александру Ивановичу все более не по себе: его трясла лихорадка; особенно было гнусно выслушивать ссылку на им оставленную теорию; после ужасного гельсингфорсского сна связь теории этой с сатанизмом была явно осознана им; все это было им отвергнуто, как болезнь; и все это теперь, когда снова он болен, черный контур с лихвою отвратительно ему возвращал.

Черный контур там, на фоне окна, в освещенной луною каморке становился все тоньше, воздушнре, легче; он казался листиком темной, черной бумаги, неподвижно наклеенным на раме окна; звонкий голос его, вне его, сам собой раздавался посредине комнатного квадрата; но всего удивительней было то обстоятельство, что заметнейшим образом передвигался в пространстве самый Центр голоса -- от окна -- по направлению к Александ-РУ Ивановичу; это был самостоятельный, невидимый Центр, из которого крнпли уши рвущие звуки:

-- "Итак, чтт я? Да... О папуасе: папуас, так сказать, существ оземнородное; биология папуаса, будь она даже несколько примитивна,-- и вам, Александр Иванович, не чужда. С папуасом в конце концов вы столкуетесь; ну, хотя бы при помощи спиртного напитка, которому отдавали вы честь все последние эти дни и который создал благоприятнейшую для нашей встречи атмосферу; более того: и в Папуасии существуют какие-

365

нибудь институты правовых учеждений, одобренных, может быть, папуасским парламентом..."

Александр Иваносич подумал, что поведение посетиеля не должное вовсе, потому что звук голоса посетителя неприличнейшим образом отделился от посетителя; да и сам посетитель, неподвмжно застывший на подоконнике -- или глаза изменяли?-- явно стал слоем копоти на луной освезенном стекле, между тем как голос его, тсановясь все звончее и принимая оттенок граммофонного выкрика, раздавался прямо над ухом.

-- "Тень -- даже не папуас; биология теней еще не изучена; потому-то вот -- никогда не столковаться с тенью: ее требований не поймешь; в Петербурге она входит в вас бациллами всевозможных болезней, проглатываемых с самою водопроводной водой..."

-- "И с водкой",-- подхватил Александр Иванович и невольнт подумал: "Что это я? Или я клюнул на бред? Отозвался, откликнулся?" Тут же мысленно он решил окончательно отмежеваться от ахинеи; если он ахинею эту не разложит сознанием тотчас же, то сознание самое разложится в ахинею.

-- "Нет-с: с водкою вы в сознание ваше меня только вводите... Не с водкою, а с водой проглатываете бациллы, а я -- не бацилла; и -- ну вот: не имея надлежащего паспорта, вы подвергаетесь всем возможным последствиям: с первых же дней вашего петербургского пребывания у вас не варит желудок; вам грозит холерина...47 Далее следуют казусы, от которых не избавят ни просьбы, ни жалобы в петербургский участок; желудок не варит?.. Но -- капли доктора Иноземцева?!..48 Угнетает тоска, галлюцинации, мрачность -- все следствия холерины -- идите же в Ф а р с... Поразвлекитесь немного... А скажите мне, Александр Иваныч, по дружбе,-- ведь галлюцинациям и-таки страдаете вы?"

-- "Да это уж издевательство надо мною",-- подуиал Александр Иванович.

-- "Вы страдаете галлюцинацией -- относительно их выскажется не пристав, а психиатр... Словом, жалобы ваши, обращенные в видимый мир, останутся без последствий, как вообще всяпие жалобы: ведь в видимом мире мы, признаться сказать, не живем... Трагедия нашего положения в том, что мы все-таки -- в мире невидимом, словом, жалобы в видимый мир останутся 366

без последствий; и, стало быть, остается вам подать почтительно просьбу в мир теней".

-- "А есть и такой?" -- с вызовом выкрикнул Александр Иванович, собираясь выскочить из каморки и припереть посетителя, становившегося все субтильней: в эту комнату вошел плотный молодой человек, имеющий три измерения; прислонившись к окну, он стал просто контуром (и вдобавок -- двухмерным); далее: стал он тонкою слойкою черной копоти, на подобие той, которая выбивает из лампы, если лампа плохо обрезана; а теперь эта черная оконная копоть, образующая человеческий контур, вся как-то серая, истлевала в блещущую луною золу; и уже зола отлетала: контур весь покрылся зелеными пятнами -- просветами в пространства луны; словом: контура не было. Ясное дело -- здесь имело месо разложение самой материи; материя эта превратилась вся, без остатка, в звуковую субстанцию, оглушительно трещавшую -- только вот где? Александру Ивановичу казалось, что трещала она -- в нем самом.

-- "Вы, господин Шишнарфнэ",-- говорил Александр Иванович, обращаясь к пространству (Шишнарфнэ-то ведь уже не было),-- "может быть являетесь паспортистом потустороннего мира?"

-- "Оригинально",-- трещал, отвечая себе самому Александр Иванович,-- верней трещало из Александра Ивановича...-- "Петербург имеет не три измеренья -- четыре; четвертое -- подчинено неизвестности и на картах не отме
Страница 72 из 102 Следующая страница